Она же не робела. Фрэнсис подпрыгнула, и он поднял ее на руки. Целовалась она решительно, и губы ее были жестче, чем губы Мэрион, настойчивее, вдобавок ему приходилось держать ее на руках. Как же резок оказался разрыв между мечтой и действительностью! Как смутил его переход от неопределенности желания к ее манере целоваться, к ста с лишним фунтам веса, оттягивавшим ему руки. Он поставил ее на пол, она попятилась к стене, потянула его за собой. Бедра ее были так же настойчивы, как ее рот, джинсы терлись о джинсы, и Расс подумал о кардиохирурге. Подумал о квартире в высотке окнами на озеро, в которой (теперь он в этом не сомневался) она проделывала с хирургом в точности то же самое, что сейчас с ним. Но эта мысль ничуть его не смутила – напротив, помогла ее понять. Она вдова, хочет секса, искусна в нем и недавно им занималась.
Фрэнсис остановилась, посмотрела на него.
– Все в порядке?
Она словно боялась, что он ответит отрицательно. И за это Расс любил ее еще больше.
– Да-да-да, – сказал он.
– На дворе же семидесятые?
– Да-да-да.
Она со вздохом закрыла глаза и положила руку ему между ног. Опустила плечи, точно от прикосновения к его пенису ее клонило в сон.
– Ну вот.
Настала, быть может, самая необычная минута в его жизни.
– Но нам пора возвращаться, – сказала Фрэнсис. – Как считаешь? Они, наверное, уже беспокоятся, что с нами случилось.
Она была права. Но теперь, когда она прикоснулась к нему, он лишился рассудка. Он накрыл ее губы своими, расстегнул ее куртку, вытянул рубашку из джинсов, скользнул под нее рукой. Грудь Фрэнсис оказалась необычно маленькой по сравнению с грудью Мэрион. Необычным было все – он лишился рассудка, она не отталкивает его. Не говорит, что пора возвращаться. Солнце пекло ему голову, от нагретой стены пахло впитавшимся дымом, но звуки были другие. По дороге уже не катили машины. Даже ворон не каркал – известие о действительности значительнее их обоих. В безумии своем, царапая руку расстегнутой молнией, он решился коснуться волос в ее промежности. Фрэнсис напряглась и сказала:
– О боже.
Безумие придало ему смелости.
– Ты не против?
– Нет. Но… ох. Не пора ли нам возвращаться?
Им действительно было пора возвращаться, но он ласкал вагину Фрэнсис Котрелл в считаных шагах от того места, в котором вошел в мир осознанного удовольствия, и устоять было невозможно. Он расстегнул свои джинсы.
– А… ладно. – Она посмотрела на то, что прижималось к ее животу, потом на дыру в стене, где некогда было окно. – Может, не сейчас?
Он ответил не своим голосом, уже не владея собой:
– Я больше не могу ждать.
– Правда. Я заставила тебя подождать.
– Ты меня мучила-мучила.
Она кивнула, словно признав его правоту, и он попытался снять с нее джинсы. Она встревоженно огляделась.
– Сейчас?
– Да.
– Вот не знала, что ты такой.
– Я влюблен в тебя по уши. Неужели ты не догадывалась?
– Да, пожалуй, догадывалась.
Он снова попытался стянуть с нее джинсы, и она мягко оттолкнула его.
– Давай хотя бы отойдем, а то нас видно.
За те мгновения, что он отвел ее в бывшую спальню, снял свою дубленку и расстелил на полу, безумие его несколько изменилось – теперь источником его было не тело, а скорее рассудок. Он сосредоточился на происходящем и на его практических вопросах. Она села на дубленку, сняла ботинки, джинсы.
– Если что, я пью таблетки, – сказала она.
Ему хотелось спросить, действительно ли она хочет того же, чего и он, но существовала вероятность, что она ответит без должного воодушевления, вероятность, что завяжется разговор. Было довольно прохладно, Фрэнсис осталась в куртке. Расс скользнул по ней взглядом – сверху куртка, ниже пояса ничего, – и от возбуждения его едва не стошнило. И, пока она не опомнилась, пока он не утратил безумного намерения исполнить задуманное, пока не засомневался, что и время, и место далеко не самые подходящие, он сорвал с себя джинсы и опустился на колени меж ее бедер.
– Боже мой, преподобный Хильдебрандт. Какой вы большой.
Если “большой” означало
– Извини, – сказала она. – Ты большой, а я… зажалась.
Яснее ясного, что он совершает ошибку. Чем дальше, тем сильнее она зажмется. Но он уже не мог ждать. Он поцеловал ее и коснулся с неторопливой лаской, точно время было предметом, который можно взять в руки и подчинить своей воле. Отклик ее можно было истолковать и так, и этак – то ли возбуждение, то ли зажатость. Как бы то ни было, настойчивости след простыл.
– Мы можем подождать, – согласился он.
– Нет, попробуй еще раз. Просто двигайся медленнее. Сама не знаю, почему я так зажалась.
