– А я говорю, забирай. Мне она не нужна. – Расс поднялся и направился к двери, опасаясь расплакаться. – Черт побери, ты не сказал ни слова в мою защиту.
– Ты прав, – ответил Эмброуз. – И мне неловко за это.
– Как же.
– Жаль, что в этот конфликт оказалась втянута вся группа. Это жестоко по отношению к тебе.
– Мне не нужно твое сочувствие. Засунь его себе в задницу.
Это было последнее, что он сказал Эмброузу. Вечером Расс вышел из церкви, совершенно искалеченный стыдом, и не понимал, сумеет ли снова переступить ее порог. Его так и подмывало подать в отставку и никогда в жизни не иметь дела с подростками. Но он не имел права заставлять домашних снова переезжать, особенно Бекки, ведь ей так нравилось в школе, а потому наутро отправился к Дуайту Хефле и попросил целиком передать Эмброузу руководство молодежной группой. Хефле встревоженно спросил почему. Расс уже смирился с пережитым унижением и, не вдаваясь в подробности, ответил, что не может найти общий язык со старшеклассниками. Он добавил, что по-прежнему будет вести занятия в воскресной и конфирмационной школе, охотно возьмет на себя дополнительные пастырские обязанности – станет чаще навещать прихожан и, возможно, запустит программу помощи бедным.
– Гм, – сказал Хефле. – Быть может, увеличите количество проповедей?
– Непременно.
– Будете больше участвовать в работе совета?
– Определенно.
Похоже, шестидесятитрехлетний Хефле углядел в просьбе Расса приятную возможность сократить свою рабочую нагрузку.
Из кабинета старшего священника Расс отправился к секретарю и попросил уведомить Эмброуза, что впредь они будут общаться исключительно в письменной форме. Эмброуз, получив это сообщение, постучал в запертую дверь Расса.
– Эй, Расс, – сказал он. – Ты тут?
Расс промолчал.
– В письменной форме? Какого черта?
Расс понимал, что ведет себя как ребенок, но боль и ненависть его не ведали горизонта и не становились меньше оттого, что он пытался взглянуть на ситуацию по-взрослому, вдобавок под ними таилось сладкое чувство человека, оставленного на милость Божью, такого одинокого и такого несчастного, что его любит только Господь. Он больше не разговаривал с Эмброузом – ни на следующий день после унижения, ни впредь. Расс ревностно исполнял другие свои обязанности, организовал женский кружок помощи жителям бедных районов, в проповедях достиг новых высот политического красноречия, отрабатывал жалованье и доказывал, что все прочие его ценят, но Эмброуза избегал, а нечаянно с ним столкнувшись, прятал глаза. Со временем (Расс это чувствовал) Эмброуз возненавидел его за эту ненависть. И это тоже было сладко, ведь теперь он оказался не одинок в своем чувстве: вместе ненавидеть проще. Он втайне надеялся, что прихожане не догадываются об их распре, но в церковных обрядах ее не спрячешь. Дуайт Хефле снова и снова пытался их помирить, созывал собрания, и постыдные отказы Расса, понимание того, каким ребячеством его поведение кажется Хефле, сотрудникам секретариата и даже уборщице, усугубляло его несчастье. Он носил обиду на Эмброуза, как власяницу, как колючую проволоку, облекшую рамена. Он страдал, и в страдании чувствовал себя ближе к Богу.
Муки, за которые не было награды, причиняла Рассу Мэрион. Она никогда не доверяла Эмброузу и теперь винила в случившемся только его. Такая преданность должна была бы вызывать у него благодарность, на деле же обострила его одиночество. Загвоздка в том, что он не мог открыть ей настоящую причину унижения, которому подвергли его Эмброуз и Салли, поскольку причина заключалась в следующем: в разговоре с Салли он по недомыслию сделал признание, что они с женой очень редко занимаются любовью. По отношению к Мэрион это признание было, конечно, ужасным предательством. Но время шло, и постепенно в его душе совершилась причудливая перемена: теперь он считал причиной унижения саму Мэрион – из-за того, что она его не привлекает. И в силу нелогичности этой перемены, чем больше он винил Мэрион, тем меньше винил Салли. В конце концов Салли ему приснилась в невинном, но обтягивающем грудь свитере в ромбах и нежно дала понять, что предпочитает Расса Эмброузу и готова принадлежать ему. Какая-то недреманная частица супер-эго не дала сну достичь желаемого завершения, но Расс проснулся перевозбужденный. Мрак, окутавший дом, приглушил голос совести, Расс выполз из постели и нанес онанистический визит в ванную. В раковину излилось конкретное доказательство, что Салли не зря на него жаловалась. Он понял, что все это время чувство таилось в его душе.
