Более предвиденного вопроса она задать не могла. Перри предвидел все: снять точную сумму, не вызывающую подозрений, явиться в банк в старомодной вязаной кофте на пуговицах и в новых очках, меняющих его лицо, не только изготовить точную копию студенческого билета Иллинойсского университета и закатать ее в пластик, но тщательно обработать ее углем и пилочкой для ногтей, дабы придать потрепанный вид, и все это в каком-нибудь футе от спящего крепко братишки, при содействии порошка, который также помогал сосредоточиться и усиливал ловкость рук. Перри инвестировал в свой небольшой проект немало доз стимулятора, но инвестиция эта меркнет по сравнению с лавиной дивидендов, которую он так безупречно предугадал. И когда железноротая кассирша вернула студенческий билет, толком не взглянув на него, инвестиция уже окупилась сторицей. Если из времени, потраченного на изготовление билета и подделку подписи Клема, вычесть сопутствующие траты на наркотики, получается, он заработал двести тридцать шесть долларов двадцать пять центов за каждый час. Недурно. Но куда меньше, чем он заработает – даже если прибавить сюда дополнительные часы работы в Аризоне и сумму, которую нужно будет вернуть Клему, – если его операции осуществятся по плану.
В Чикаго нет пейота, ни единого бутона.
Тысячи чикагских хиппи мечтают его попробовать.
И лишь один человек в мире понял их потребность и готов ее удовлетворить.
Развитием этой логики он обязан тому, что осознал чуть раньше: три года он лечил не тот недуг. Он верил, что болен его мозг, нуждающийся в химическом паллиативе, а проблема оказалась соматической. В поддержке нуждалось именно тело, мышцы с их небезграничной силой, раздраженные нервы, а вовсе не мозг. Как только тот чувак познакомил его с декседрином и Перри осознал, зачем на самом деле нужен метаквалон (чтобы дать отдых телу), в его жизни начался новый период, беспрецедентно прекрасный и безмятежный. Каждый день мир представлялся ему пинболом в замедленном движении. Движения флипперов он выверил до миллисекунды и мог набрать сколь угодно большое количество очков. Он точно знал, когда нужно остановиться, выпить метаквалон, дать шарику опуститься. Все, что он делал в январе, было настолько правильным, что управляло миром вокруг. Например: в тот же день, когда он истощил запасы декса,
Какое-то время все было правильнее правильного, но когда Медведь сообщил ему решение о спидах, Перри готов был его услышать. Запас таблеток, в момент покупки казавшийся неисчерпаемым, неожиданно быстро закончился, и хотя действовали они на тело, Перри ощущал далеко не здоровые для психики побочные эффекты. В частности, его нестерпимо раздражал Джей, жить с ним в одной комнате стало невыносимо. Так же его раздражали нежные материнские прикосновения. Так же его раздражали любые упражнения в “Перекрестках”, подразумевавшие телесный контакт. Медлительность мира скорее ярила, нежели ободряла, а тело твердило: “Еще, пожалуйста”. Тело его подводило. Перри его ненавидел за посягательство на тающие запасы, ненавидел за то, что оно стало бременем для полета разума. Издергавшись окончательно, он вернулся в домик на Феликс-стрит, и на этот раз никакая собака его не встретила и не завыла. Крыльцо устилали траченные дождем рекламные листовки. К двери было прилеплено ярко-желтое предупреждение от шерифа, но Перри не отважился подойти ближе и прочитать его.
– Неудивительно, – сказал Медведь. – Эта штука – сущее зло.
