После того, как указом Верховного Эгидиума вольнодумцам было запрещено проводить собрания в университете, Общество учредило Фестиваль Древних близ Карахии. Изначально это мероприятие должно было стать чем-то вроде встречи свободомыслящих исследователей, но в итоге всё вылилось в нечто иное. На Фестиваль стекались все, кто хотел хорошо провести время на природе в обстановке костюмированного маскарада.
Наряды и обычаи островитян, их песни и танцы — исконные, забытые или вовсе выдуманные, — сплетались здесь самым невероятным образом. Сюжеты легенд и сказок: сражения, поединки и колдовские обряды — разыгрывались собравшимися перед пёстрой толпой на окраине леса, и любой желающий мог принять в них участие.
— Но зачем тебе я? — недоверчиво спросила Эмпирика.
Признаться, всё это звучало весьма заманчиво. В мечтах ей не раз доводилось созерцать события древних сказаний и слушать чарующие песни забытых времён. Но одно дело — мечтать и грезить, и совсем другое — наяву оказаться в толпе народа, пусть даже движимой похожими мечтами.
— Нужно же, в конце концов, вытащить тебя из дома.
***
Через потайной подземный ход, ведущий из дворца к восточному порту — единственный способ уйти незаметно, — по пустынным в ранний час окраинным нижним улочкам, овеянным приторным ароматом, к которому по временам дуновением ветра примешивался резкий запах рыбы, они обогнули городской холм и вышли у западных ворот, где ждала крытая повозка, запряжённая парой пятнистых нилькев.
Молчаливый рат-уббианец на козлах не задавал вопросов, а других попутчиков не было, что изрядно успокоило Эмпирику. Она до сих пор не понимала, как согласилась на это.
В туманной дымке зачинающегося дня булыжная дорога полого спускалась меж сизых лугов к изумрудному лесу. Вокруг — свежо и тихо, да так, что даже Эмеградара первое время не решалась произнести ни слова. Заметив, с каким любопытством сестра глядит по сторонам из-под полотняного навеса, Эмпирика догадалась: не только она засиделась во дворце.
— Здесь недалеко, — сказала Эмеградара, когда, свернув на лесную просеку, повозка погрузилась в зелёный сумрак. — Не успеет Адарис миновать Мерру, как мы уже будем на месте.
В голосе её слышалось затаённое волнение. Возможно, она просто боялась поехать одна? Как это странно. Раньше Эмпирике и в голову не приходило, что среди её безупречной родни кто-то может испытывать подобные чувства.
Чтобы развеяться и скоротать время, Эмеградара начала болтать, и, вопреки опасениям Эмпирики, рассказ сестры заслуживал непритворного внимания.
Среди Эгидиумов давно назревает раскол, поведала Эмеградара.
С гибелью последнего потомка Теотекри во время давней резни на острове Тазг закончилась золотая эпоха науки. Дит Ут-Квинси[1], сменивший герцога Альвара Галахийского на посту Верховного Эгидиума, и его вернейшие помощники Стиви Зитоп[2] и Стиви Тъекоб[3], — настоящие буквоеды и формалисты. Они решительно отвергают возможность научного рассмотрения вопросов, не разрешаемых экспериментальным путём. Они настаивают на том, что достигнуть Эгрэ можно лишь одним способом: изучением чувственно воспринимаемого мира, чья растерзанная плоть и раздробленные до мельчайших частиц кости служат благодатной почвой для наблюдений и предсказаний результатов других наблюдений. В этом, по их мнению, и заключается суть науки.
Эгидиумы старой школы первыми восстали против новых догматов. Воззрения Дит Ут-Квинси прямо противоречат заветам великого Теотекри, легендарного основателя Совета Эгидиумов, говорили они. И поплатились за это: почти все лишились своих постов — якобы в связи с почтенным возрастом и необходимостью «дать дорогу молодёжи». А Фрагилий — наиболее рьяный оппонент Верховного Эгидиума, издавна известный экстравагантными взглядами, и вовсе был объявлен безумцем.
— Ещё бы, — вырвалось у Эмпирики, — ведь он во всеуслышание заявил, что «реальность хрупка, как сон, и, стало быть, нет никаких причин противопоставлять одно другому». Я читала его труды.
— В университетской библиотеке их не осталось. Всё сожгли прямо на площади у главного корпуса. И это наука? Какое-то варварство.
Фрагилий исчез на несколько лет. Все думали, что он не смог оправиться от удара. Ходил слух, что он отправился на Игнавию — но никто не воспринял это буквально. В народе ведь «отправиться на Игнавию» значит умереть.
