Несмотря на то что Касейлле и ее гвардейцы покинули конюшню, Илэйн и остальным пришлось прокладывать себе путь сквозь толпу. Люди из Материна наконец слезли со своих лошадей, но по-прежнему крутились рядом с ними, роняя алебарды и поднимая оружие лишь для того, чтобы вновь уронить, и пытаясь разгрузить свою вьючную лошадь прямо в конюшне. Один из юнцов ловил по всей конюшне курицу, которая каким-то образом умудрилась вырваться на волю и теперь бегала под копытами лошадей, причем какой-то старик издавал ободряющие возгласы, хотя было непонятно, кого он подбадривал – юнца или курицу. Знаменщик с выдубленным непогодой лицом и немногочисленными седыми волосами на голове, в выцветшей красной куртке, с трудом сходящейся на животе, пытался восстановить порядок с помощью одного из гвардейцев, немногим моложе его, – оба они, по-видимому, вернулись из отставки, подобно многим другим, – но тут еще один из юнцов, похоже, решил ввести свою косматую лошаденку прямо во дворец, и Бергитте пришлось приказать ему посторониться, чтобы Илэйн могла пройти. Парень, которому – судя по юношескому пушку на щеках – от силы было лет четырнадцать, воззрился на Бергитте так же широко раскрытыми глазами, какими разглядывал дворец. Она была, несомненно, более живописной в своем мундире, нежели дочь-наследница в простом дорожном платье, и, кроме того, дочь-наследницу он уже раньше видел. Расория подтолкнула паренька в сторону старика-знаменщика, сердито качая головой.
– Разрази меня гром, если я знаю, что с ними делать, – проворчала Бергитте, когда горничная в красной с белым ливрее взяла у Илэйн плащ и перчатки в маленьком вестибюле.
Маленьким он был в масштабах королевского дворца. Уставленный высокими золотыми подсвечниками, мерцающими между узкими желобчатыми белыми колоннами, он составлял половину главного вестибюля поместья Материн, хотя его потолок был не столь высоким. Еще одна горничная с Белым львом, вышитым слева на груди ее платья (ей было не больше лет, чем парню, пытавшемуся ввести лошадь во дворец), поднесла им плетеный серебряный поднос с высокими дымящимися кубками, наполненными горячим вином с пряностями. Однако разом нахмуренные брови Авиенды и Бергитте заставили ее отступить назад.
– Треклятые юнцы засыпают на карауле, – продолжала Бергитте, хмуро глядя вслед удаляющейся девушке. – Старики, правда, не спят, но половина из них уже не помнит, что они, Свет их испепели, должны делать, если увидят, что кто-то пытается взобраться на треклятую стену, а остальные не справятся с шестеркой пастухов и их собакой.
Авиенда, взглянув на Илэйн, подняла бровь и кивнула.
– Они здесь не для того, чтобы сражаться, – напомнила Илэйн, когда подруги тронулись вдоль по коридору, выложенному синими плитками и уставленному по сторонам высокими светильниками с отражателями; Авиенда и Бергитте шли по бокам от нее, а гвардейцы – в нескольких шагах впереди и позади.
«О Свет, – подумала Илэйн, – да я бы даже не прикоснулась к этому вину!» Боль пульсировала в одном ритме с Бергитте, и она дотронулась до виска, думая, не отправить ли Стража искать Исцеления немедленно.
У Бергитте, однако, на уме было иное. Она взглянула на Расорию и других двигавшихся впереди, затем оглянулась через плечо и приказала тем, кто шел сзади, немного отстать. Это было странно. Она сама отбирала каждую женщину в гвардию и доверяла им, как никому другому. Но сейчас, даже после того, как те исполнили ее приказ, она заговорила торопливым полушепотом, приблизив голову вплотную к Илэйн:
– Что-то произошло перед самым твоим возвращением. Я как раз спрашивала Сумеко, не сможет ли она Исцелить меня, пока ты не вернулась, а она неожиданно упала в обморок. Глаза у нее закатились, и она рухнула на пол. И если бы только она одна. Никто, конечно, ни в жизнь не признается, особенно мне, но те из Родни, кого я видела, только что из шкур не выпрыгивали, да и Ищущие Ветер тоже. Ни одна из них и плюнуть бы не смогла, если бы захотела. Ты вернулась раньше, чем я успела разыскать кого-нибудь из сестер, но подозреваю, что они вряд ли бы приняли меня приветливо. Ну, тебе-то они расскажут, в чем тут дело.
Для обслуживания дворца требовалось столько людей, что можно было бы заселить большую деревню; и им уже начали попадаться слуги, мужчины и женщины в ливреях, спешащие куда-то по коридорам; они распластывались по стенам или ныряли в соседние помещения, чтобы дать дорогу Илэйн с ее эскортом, так что той пришлось объяснить Бергитте то немногое, что она знала, по возможности тихо и немногословно. Некоторые слухи, которым она не придавала значения, просачивались на улицы и неизбежно достигали ушей Аримиллы; но ведь и сплетни о Ранде, после того как они будут извращены и раздуты несколькими пересказами, могли оказаться не лучше сплетен об Отрекшихся. Даже хуже, ведь никто и не поверит, что Отрекшийся захочет посадить ее на трон как свою марионетку.
– В любом случае, – закончила Илэйн, – к нам это никак не относится.
