Певара с легким нетерпением ждала, пока стройная маленькая принятая ставила серебряный поднос на столик у стены и снимала салфетку с блюда с пирожками. Низенькая женщина с серьезным лицом, Педра не была медлительной и не выказывала никакого раздражения тем, что вынуждена все утро провести на побегушках у восседающей; она действовала точно и аккуратно. Эти качества были ценными и нуждались в поощрении. Однако, когда принятая спросила, не налить ли ей вина, Певара сухо ответила:
– Мы сами справимся, дитя мое. Ты можешь подождать в передней.
Она чуть не сказала молодой женщине, что та может возвращаться к своим занятиям.
Педра раскинула белую юбку с цветной каймой в грациозном реверансе, не проявляя и намека на то смущение, в какое часто приходили принятые, когда восседающие выказывали раздражение. Принятые слишком часто считали, что сердитые нотки в тоне восседающих выражают сомнение в их пригодности для того, чтобы носить шаль, словно у восседающих нет других забот.
Певара подождала, пока дверь за Педрой закроется, щелкнув замком, а затем одобрительно кивнула.
– Эта девушка скоро станет Айз Седай, – проговорила она.
Когда любая из женщин получала шаль, это всегда приносило удовлетворение, но особенно в тех случаях, когда вначале она казалась малообещающей. Небольшие радости – это все, что оставалось им в эти дни.
– Но не одной из наших, думается мне, – отозвалась ее нежданная гостья, поворачиваясь от миниатюрных портретов умерших членов семьи Певары, что стояли в ряд на мраморной каминной полке с волнистой резьбой. – Она неуверенно чувствует себя с мужчинами. Мне кажется, они нервируют ее.
Саму Тарну мужчины, несомненно, не нервировали, как и почти все остальное, по крайней мере с тех пор, как она получила шаль немногим более двадцати лет назад. Певара помнила ее очень нервозной послушницей, но сейчас голубые глаза светловолосой Айз Седай были тверды как камни. И тепла в них было не больше, чем в камнях зимой. Но, несмотря на это, в ее холодном горделивом лице, в складке ее губ было что-то, из-за чего этим утром она казалась беспокойной. Певара не могла представить себе, что могло заставить Тарну Фейр нервничать.
Настоящий вопрос, впрочем, заключался в том, зачем Тарна явилась к ней. С ее стороны было почти неподобающим посещать любую из восседающих приватно, а особенно Красную. Тарна по-прежнему занимала комнаты здесь, в той части Башни, что была отведена для Красных, однако поскольку она заняла новый пост, то больше не являлась частью Красной Айя, несмотря на темно-красную вышивку на темно-сером платье. То, что она откладывала переезд в новые апартаменты, могло быть принято за жест вежливости – теми, кто не знал ее.
Все, что выходило за рамки повседневности, настораживало Певару с тех пор, как Сине вовлекла ее в охоту за Черной Айя. К тому же Элайда доверяла Тарне почти так же, как она доверяла Галине; благоразумие требовало относиться с большой осторожностью к любой, кому доверяет Элайда. Одна мысль о Галине – сожги Свет эту женщину во веки веков! – до сих пор заставляла Певару скрипеть зубами, но здесь имелась и вторая взаимосвязь. Галина также проявляла к Тарне особый интерес, когда та была послушницей. Правда, Галина проявляла интерес к любой послушнице или принятой, которая, по ее мнению, могла присоединиться к Красным, но это была еще одна причина быть осторожной.
Разумеется, на лице Певары не отразилось ничего. Она слишком долго была Айз Седай, чтобы допустить подобное. Улыбаясь, она протянула руку к узкогорлому серебряному кувшину, стоявшему на подносе, распространявшему сладкий запах пряностей.
– Выпьешь вина, Тарна, в качестве поздравления с повышением?
С серебряными кубками в руках они сидели в креслах, украшенных спиральной резьбой, – этот стиль вышел в Кандоре из моды уже сотню лет назад, но Певаре он нравился. Она не видела причин менять свою мебель или что-либо другое для того, чтобы соответствовать капризам настоящего момента. Эти кресла служили ей с тех пор, как их сделали, и они были очень удобными, если положить на них несколько подушек. Тарна, однако, сидела, выпрямившись, на краешке сиденья. Ее, вообще-то, трудно было назвать апатичной, но сейчас она действительно была беспокойной.
– Не уверена, что поздравления здесь уместны, – сказала Тарна, теребя узкий красный палантин, наброшенный на шею. Конкретный оттенок не оговаривался специально, лишь бы любой, кто увидит его, мог назвать его красным, и она выбрала ярко-алый цвет, почти полыхавший собственным светом. – Элайда настаивала, и я не могла отказаться. Многое изменилось с тех пор, как я покинула Башню, как внутри ее, так и вне ее стен. Алвиарин заставила всех относиться к хранительнице летописей… с осторожностью. Подозреваю, когда она наконец вернется, некоторые захотят, чтобы ее высекли. А Элайда… – Она сделала паузу, чтобы отхлебнуть вина, но, опустив кубок, продолжила уже другим тоном: – Я часто слышала, как тебя называют чуждой условностям женщиной. Я слышала даже, будто ты как-то говорила, что не отказалась бы иметь Стража.
