Туон вертела новую чашку в руках так, словно изучала нарисованные на ней цветы, и ее губы чуть-чуть изогнулись в насмешливой улыбке, столь мимолетной, что она вполне могла сойти за игру воображения Мэта. Она была больше чем хорошенькой, когда улыбалась, но это была одна из тех улыбок, которые намекали на то, что она знает что-то такое, чего не знает он. Да он с головы до пят покроется крапивницей, если она будет продолжать в том же духе.
– Впредь меня не будут называть служанкой, Игрушка.
– Мое имя – Мэт, а не… то, чем ты меня называешь, – сказал он, поднимаясь на ноги и осторожно ощупывая свое бедро. К его удивлению, оно болело ничуть не больше после шлепка на пол. Туон выгнула бровь и взвесила чашку в руке.
– Едва ли я мог сказать циркачам, что похитил Дочь Девяти Лун, – сказал он раздраженно.
– Верховную Леди Туон, деревенщина! – решительно сказала Селусия. – Она под вуалью!
Под вуалью? Туон носила вуаль во дворце, но сейчас – нет.
Маленькая женщина снисходительно махнула рукой, ни дать, ни взять – королева, дарующая помилование.
– Это не имеет никакого значения, Селусия. Он просто не знает. Мы должны научить его. Но ты изменишь свою историю, Игрушка. Я не буду служанкой.
– Слишком поздно менять что-либо, – сказал Мэт, не отрывая взгляда от чашки. Ее руки выглядели хрупкими, особенно с этими длинными ногтями, обрезанными короче, чем были, но он помнил, насколько стремительными они были. – Никто не просит тебя быть служанкой.
Люка и его жена знали правду, но должна была существовать причина, которая объясняла бы всем остальным, почему Туон и Селусия содержались затворницами в этом фургоне, да к тому же еще и охранялись. Идеальным выходом могла послужить история о двух служанках, которых собирались уволить за то, что они что-то стащили, а те намеревались раскрыть побег своей госпожи с ее любовником. Эта история казалась Мэту идеальной, так или иначе. Что касается артистов, это только добавляло романтики. Он подумал, что Эгинин, наверное, потеряла дар речи, когда он объяснял все это Люка. Возможно, она представляла себе, как Туон воспримет все это. Свет, он почти хотел, чтобы эти кости остановились. Как человек может думать, когда такое творится в его голове?
– Я не мог оставить тебя из опасения, что ты поднимешь тревогу, – продолжал он терпеливо. Это было правдой, если на то пошло. – Я знаю, что госпожа Анан объяснила это тебе. – Он подумал, не сказать ли ей, что нес околесицу от волнения, когда ляпнул, что она его жена – она должно быть решила, что он круглый дурак! – но об этом, похоже, лучше будет не говорить. Если она пожелала оставила лазейку для лжи, тем лучше. – Я знаю, она уже сообщила тебе это, но я обещаю, что никто не причинит тебе вреда. Мы не ждем выкупа, всего лишь пытаемся избежать неприятностей сохранив наши головы на плечах. Как только я смогу выяснить, как отправить тебя домой в целости и сохранности, я это сделаю. Обещаю. До тех пор я постараюсь, насколько это в моих силах, позаботиться о вас. Тебе же придется примириться со всем остальным.
Большие темные глаза Туон сверкнули – ослепительная молния в ночном небе – но она сказала:
– Кажется, я увижу, чего стоят твои обещания, Игрушка.
У ее ног Селусия зашипела словно кошка, которую макнули в бочку с водой, полуразвернувшись, и словно собираясь возражать, но левая рука Туон зашевелилась, и голубоглазая женщина покраснела и притихла. Со своими приближенными и слугами Высокородные использовали что-то похожее на язык жестов Дев копья. Хотелось бы Мэту понимать эти сигналы.
– Ответь мне на один вопрос, Туон, – сказал он.
Он решил, что расслышал ворчанье Сеталль:
– Дурак.
Челюсти Селусии клацнули, а в глазах Туон зажглись опасные искорки, но если она собирается называть его и дальше «Игрушкой», чтоб ему сгореть, если он будет называть ее как-то иначе.
– Сколько тебе лет? – Мэт слышал, что Туон была лишь немногим моложе его, но глядя на нее в этом мешковатом платье, это казалось невозможным.
К его удивлению, эти искры превратились в пламя. На сей раз не в молнию. Но оно могло бы изжарить его на месте.
Туон расправила плечи и вытянулась во весь рост. Во весь, какой был; Мэт не был уверен, что в ней даже с каблуками есть полных пять футов.
– Мой четырнадцатый день истинного имени будет через пять месяцев, – сказала она голосом, далеким от холодного. На самом деле он мог бы согреть фургон лучше, чем печка.
На мгновение он почувствовал проблеск надежды, но она еще не закончила.
– Нет. Здесь вы храните свои имена со дня рождения, не так ли. В таком случае это будет моим двадцатым днем рождения. Ты удовлетворен, Игрушка? Ты боялся, что украл… ребенка? – Она почти прошипела последнее слово.
