Заключительная книга цикла
Когда человека хотят обмануть или скрыть от него что-то важное, то либо отмалчиваются, отделываясь короткими односложными фразами, либо же говорят безостановочно, перегружая твой мозг обилием ненужной информации. Луковианец по прозвищу Чифф не умолкал уже третий час.
Я спокойно слушал и пока никак не оценивал его говорливость, понимая, что его возраст и радость от встречи нового собеседника, само наше местоположение и слегка напряженная от этого атмосфера на борту дают о себе знать.
Чифф выглядел полубезумным знаменитым профессором. Особенно с его носом картошкой, стоящими дыбом пегими волосами, самодельными очками и чуть нездорово блестящими за стеклами глазами, окруженными паутиной глубоких морщин. Облик дополняла клетчатая теплая рубаха с заплатами на локтях, меховая жилетка, обшитые мехом старые джинсы и красно-белые новогодние носки с оленями, выглядящие чуть ли не новыми. Чифф снял сапоги, как и все мы, а дорожные тапочки лежали на полу под его широким и явно личным коечным местом, требующим особого и более чем подробного описания.
Величать себя по прозвищу, а не по неназванному им имени он потребовал сразу же после нашего знакомства, попутно пояснив, что так его прозвали один уже умерший русский, как-то заявив, что луковианец говорливый и дерганый как от чифиря. С тем землянином общались три десятка лет, пока он не покончил жизнь самоубийством, предпочтя этот исход мучительной агонии из-за раздирающих левый бок многомесячных болей. А прозвище прижилось и луковианцу понравилось – он носил его в память о умершем друге.
Чифф был из тех, кто готов разговаривать сутками, но ни слова не сказать лично о себе и своих нуждах или проблемах. Эта та порода людей, кто, сидя на твоей кухне, слушает твое же нытье о всяких житейских мелочах вроде наоравшего начальника или вечно недовольной жены, утешает тебя, говоря, что все будет хорошо, а потом, скажем через пару месяцев, выясняется, что твой добрый слушатель скончался в ближайшей больничке от терзавшего его годами рака мочевого пузыря…
Я люблю послушать умных людей, а Чифф был не только умен, но еще и обладал пытливым характером, неуемной энергией и способностью обходиться аскетичным бытом. Такими раньше были первые исследователи и путешественники, оставившие после себя обширные путевые заметки, что до сих пор читаются не только взахлеб и с восторгом, но и с легким таким пугливым вопросом – а я бы так смог? Жить в лошадином седле, пить из луж, месяцами спать в клоповниках, не знать одиночества, сталкиваться с опасностями каждый день… Я немало прочел таких сейчас порой полузабытых книг. Взять хотя бы записи Гарина Николая Георгиевича, Пржевальского Николая Михайловича, Арсеньева Владимира Клавдиевича, Федосеева Григория Анисимовича и многих других талантливейших людей. Я немало прочел таких книг. А сидящий напротив меня Чиф… он, пожалуй, и сам мог бы свободно написать пару подобных произведений, где все до последней буквы правдиво и при этом порой пугает до коленной дрожи…
Впрочем, здешние бытовые и житейские условия были повыше аскетичных, но местность, кою мы сейчас неспешно преодолевали, следуя в кильватере за гусеничным вездеходом-бульдозером, была как раз из разряда «пугающих до коленной дрожи». Но внутри влекущей нас машины тепло и достаточно уютно, пара имеющихся окон задернуты плотными шерстяными шторами, в руке зажат стакан чая с медным подстаканником, а спокойная и интересная речь Чиффа заставляет забыть обо всем неприятном вроде того ледяного ущелья снаружи.
Машина была не моя – ее я оставил в родном Убежище, велев использовать ежедневно. За нее был в ответе Сергей Блат. Помимо меня здесь находилось еще двое землян из моей экспедиционной команды – радист Касьян Кондратович и бородатый Филимон. Первый отвечал за регулярные сеансы связи с базой, а Филимон, как всегда, с удовольствием трудился по хозяйству, в свободное время сидя с кружкой рядом с печуркой и внимательно слушая наши разговоры. Луковианцев было трое в нашей машине и еще пятеро сейчас находились в головном бульдозере. Небольшая экспедиция упорно двигалась вперед со скоростью медленно идущего человека. Иногда мы начинали двигаться назад – когда передней машине требовалось больше пространства, чтобы разгрести разбитые ей ледяные и снежные валы. Там впереди, помимо луковианцев, тряслась сейчас и Милена. Я сам не слышал, но Касьян Кондратович по большому секрету шепнул, что уходила девка с боем, буквально не дав лидеру Замка никакого выбора. В головной машине она сейчас тряслась из желания понаблюдать за механизмами считай самодельного бульдозера, построенного луковианцами почти с нуля.
