Александр Мирер
Перелепи мое лицо
Перелепи мое лицо, скульптор...
Майя Борисова
Был синий, ледяной январский день. На улице пахло яблоками, а здесь, на лестнице, - теплом и масляной краской. В просторной лестничной шахте столбом золотистой солнечной пыли стояла тишина. Андрей задремал в тепле. Он сидел, прислонившись к выпуклым стеклянным ромбам светового окна, и ждал друга Якова. От окна тоже веяло теплом. Да, в старом доме много старинных бессмыслиц! Например, вторая, "черная" лестница, которой никто не пользовался, кроме Якова. Свет на нее проникал лишь с "парадной" лестницы сквозь полупрозрачные световые окна. На втором этаже, где сидел Андрей, одного ромба в медном переплете не хватало. Какой-то досужий человек его вышиб, а это, поверьте, было нелегко... Так вот, Андрей очнулся, когда из ромбовидного отверстия вместе с запахом истлевшей мебели вытек знакомый голос.
- Не понимаю, о чем вы говорите, - сказал Яков.
Друг Яков, несмотря на свои неполные тринадцать лет, выражался кратко и определенно. Всегда. С кем бы ни беседовал. Сейчас с ним говорил взрослый - приставал с какой-то чепухой. К мальчишкам часто пристают: не ты ли разбил, сломал, утащил? Яков был не из тех, кто ломает или тем более тащит. В подобных случаях он объяснялся четко и холодно - каждое слово, как ледяной кубик.
Андрей прислушивался к разговору на "черной" лестнице с привычной завистью: как говорит! Ну и Яков... Но через минуту учуял, "то лед Яшкиных слов вроде бы мутноват. И тепловат... Ого!.. Взрослый голос каркнул презрительное "Воришка!", а Яков - смолчал. Странно.
Хлопнула дверь на "черной" и сейчас же - на "парадной". Из своей квартиры вылетел Яков. Съехал по перилам, спросил, свирепо оглядываясь на Андрея:
- Идем к тебе?
- На улице замерзнем. Градусов двадцать, - сказал Андрей. - А кто там приставал, на "черной"?
- Борис Иванович, со второго этажа. Поговорим у тебя...
И все, и стоп. Теперь приходилось ждать - раз Яков отрезал.
Мы дружим втроем: Яков, Андрей и я. Что наш друг Яков необыкновенный человек, мы с Андреем поняли давно. Еще во втором классе. Был случай Яков читал на уроке. Учитель увидел и отобрал книгу - толщиной со асе наши учебники, взятые вместе. Название не помню, слишком уж ученое... Кирилл Николаевич поставил Якова у доски, книжищу отнес на свой стол, заглянул а нее. И зачитался, понимаете? Читал минут семь, а на уроке это целая вечность. Потом книгу не отобрал, а вернул Яшке - тот уме успел нарисовать на доске корабль и еще написать сверху: "Галеон XIV век". Вернули ему книгу! Мы по детской беспечности не придали этому событию значения. То есть сначала не придали. Но после убедились, что Кир-Ник смотрит на Яшкино читательство "вот так" - сквозь пальцы. А сам Яков "развернулся во всей красе и стал себя вести, как в избе-читальне". Это все - выражения Кир-Ника, который всегда изъяснялся мудрено. Но когда мы были в третьем классе, он не выдержал и отобрал у Яшки "Происхождение видов" Дарвина. Даже вызвал родителей.
Хороший человек, а поступил плохо. Впрочем, откуда ему было знать, что у Якова такие родители? Яшка молчал, к себе домой никого не пускал, даже нас. Буркнет: "Да ну их..." и спрячется за книжкой. Он говорил мало, зато читал при всех удобных и неудобных случаях. И в тот день, когда он шел по заснеженному, солнечному переулку в гости к Андрею, к другу, было видно, что идти ему никуда неохота. Сидел бы и читал...
Необыкновенные люди - все чудаки. Это уж точно.
Войдя к Андрею в комнату, Яков сказал:
- А хорошо у тебя. - И огляделся, будто попал сюда не в тысячный раз, а в первый. Залез с ногами в большое кресло и стал совсем маленьким, совсем тощим - шмыгал носом. Правую руку он почему-то держал за отворотом пиджака. "Как простуженный Наполеон при Ватерлоо", - рассказывал Андрей. Потом рассказывал мне, а Якову он ответил:
- Да чего... Ничего хорошего не вижу...
- Тихо и чисто... Все равно не поймешь... Блестит все.
Андрей эту блеск-показуху ненавидел, вел из-за чего бои с матерью. Нескончаемые, как у Наполеона. А она сочинила издевательскую песню о сыне: "Тупицам-взрослым не дано постигнуть нас, безмерно-сложных, - как ценно от бутылки дно, когда его в карман положишь". Всем, кроме сына, песня очень нравилась. И нам с Яковом.
- Где уж нам понять, - сказал Андрей. - Послушай, почему этот, со второго этажа, назвал тебя вором? И ты - стерпел?
- А я и есть вор, - Яков выдернул руку из-за пазухи и брякнул на стол металлическую авторучку. И уставился на нее, как цыпленок на удава.
- Ха! - выдохнул потрясенный Андрей. - Шариковая? Да зачем? Да я бы тебе, - он потянулся к столу, договаривая: - ...подарил.
Яков мгновенно спрятал ручку. Отрубил:
- Такого не подаришь.
И рассказал странную историю - о дружбе, о любви к чтению и о соседе со второго этажа, ретушере по профессии.
