После того как Сенька очередной раз насолил в чем-то своему спасителю, я как бы мимоходом сказала Ване:
– Ну что… ни одно доброе дело не остается безнаказанным?
Мне не хотелось, чтоб он считал меня уж слишком наивной и думал, что я поверила его признанию, произнесенному с подоконника.
Ваня съежился. Но не оттого, что я его уличила. А из-за моей фразы о наказуемости добра.
– Мало ли что бывает! – сказал он. – Из-за этого всем не верить?
Теперь, когда мне нужно было верить в Ваню Белова, я вспомнила тот разговор.
Но почему же я раньше не придавала ему накакого значения?..
Чтобы направить энергию Вани в нужное русло, я, помнится, в седьмом классе назначила его редактором стенгазеты.
Для начала Ваня завел на ее столбцах анкету: «Что о нас думают наши учителя?»
Я написала, что люблю их всех (всех сорока трех!), что поэтому бываю недовольна ими, строга и что желаю им всем счастья.
Следующая анкета называлась иначе: «Что мы думаем о наших учителях?»
В этом номере Ваня спорил со мной: «Нельзя, я думаю, любить всех на свете людей. А мы – те же люди. Я бы, например, не смог полюбить Сеньку Голубкина!»
Так прямо и написал. Не побоялся Сеньку. А я то и дело оглядывалась на Голубкина…
– Сколько лет вашей внучке? – спросила сестра Маша.
– Шесть с половиной.
– Осенью должна была пойти в школу?
«Почему должна была? Она пойдет в школу… – говорила я себе. – Ваня Белов спасет ее! Теперь, когда я, наконец, разглядела его… Когда до конца поверила… Он не может ее не спасти!»
На круглых часах было семь минут третьего.
«Он помнил лишь о себе. И о своих выдумках…» – сказала я как-то внучке.
Это была неправда. Он думал о других гораздо больше, чем другие о нем.
Но для Вани это было неважно: совершая свои «спасательные экспедиции», он никогда ни за что не платил и ничего не желал взамен.
Сейчас он думал о моей внучке. И спасал ее.
«Безумству храбрых поем мы песню!» – как бы в шутку цитировал он. Но никогда не совершал безумств ради себя. Почему лишь в больнице я поняла это?
Неужели непременно должна случиться трагедия, чтобы мы поняли, кто может нас от нее спасти?
На виду у большой беды мне хотелось исповедаться перед собой и найти искупление.
Я помнила слова мудрейшего Монтеня, сказавшего о своих глазах: «Нет на свете другой пары глаз, которая следила бы за мной так же пристально».
Мои глаза тоже были в тот день очень пристальны… и недовольны мною.
Когда выяснилось, что Геннадий, мой бывший муж, стал доктором наук, крупным ученым, я решила, что он прежде скрывал от меня свои способности. На самом же деле это я скрывала его способности и его характер от него самого. Я хотела, чтобы компасом для Геннадия были лишь мои взгляды, мои убеждения.
Но жизненный компас, верный для одного, может сбить с дороги другого… Мне хотелось, чтобы мой муж смотрел на мир моими глазами и жил моими призваниями. С теми, кто любит, так поступать опасно: они могут подчиниться – и навсегда потерять себя.
Иногда я так поступала и с сыном: выбирала ему друзей, разлучила с Ваней Беловым… Он любил меня – и тоже мне подчинялся. А потом, должно быть, намаявшись со мной, женился на Клаве, которая всегда к нему «присоединялась».
Чтобы поверить в себя, человек порой нуждается в преклонении… Когда сын, еще школьником, возился с грязными черепками и в каждой рухляди видел признаки «древней культуры», многие смеялись над ним. А Ваня Белов восхищался.
Почему же я их все-таки разлучила?
У Вани был свой характер. Не подчинявшийся… А я в те годы, не отдавая себе отчета, стремилась привести все сорок три характера своих учеников к общему знаменателю. И этим знаменателем была я сама.
О судьбах учеников мне хотелось знать все: кто родители, в каких условиях живут, как готовят уроки… Но оказалось, что познать характеры гораздо сложнее, чем судьбы. И я освобождала себя от этого.
Я хотела, чтобы ученики послушно всему у меня учились. Ваня же сам мог если не научить, то уж, во всяком случае, проучить меня.
– Я загляну в операционную, – сказала мне сестра Маша.
Она снова вынула зеркальце, поправила прическу и пошла. Потом вернулась и сообщила:
– Ничего… Иван Сергеевич улыбается. Все будет нормально!
И стала наливать валерьянку. Я протянула руку. Но она выпила валерьянку сама. «Как она могла увидеть, что он улыбается? – подумала я. – Как она могла это увидеть? Ведь на лице у хирурга повязка. Как она могла?… Но он же – Ваня Белов! Значит, все и правда будет нормально… Я верю. Если Ваня Белов…»
Раньше он то и дело обрушивал на мою голову чрезвычайные происшествия. «Что будет, если все начнут ему следовать?» – со страхом думала я. Но следовать ему никто бы не смог: для этого нужен был его, Ванин, характер.
Мой сын, археолог, всегда уверял, что влияние прошлого на настоящее и будущее колоссально.
«Из того, прошлого, Вани, который мог ради спасения Сени Голубкина пройти по карнизу третьего этажа, получился хирург, – думала я. – Хирурги ведь тоже должны помогать всем, кто нуждается в них, – независимо от достоинств и качеств: и Голубкиным, и моей внучке».
Некоторые люди, знавшие меня в молодости, встретив потом, говорили:
