Сделали, как и должно, резекцию желудка. Три дня было хорошо, а вчера снова началось кровотечение. Это и неожиданно и неизвестно откуда, ведь язвы-то уже нет, а потому страшно, так как неясно, что делать.
Решили, что из места сшивания кишки и оставшейся части желудка. Начали опять лечить консервативными методами: вводили лекарства, улучшающие свертывание крови, переливали ее и для остановки кровотечения, и для возмещения кровопотери, повышали вязкость, чтобы она меньше текла. Кровотечение вчера удалось остановить, и все успокоились.
А сегодня — на́ тебе опять.
Когда Борис Дмитриевич входил в свой кабинет, он уже полностью отключился от жизни за стенами больницы. Все мысли его сейчас были связаны только с Удальцовым.
Стал переодеваться: снимать пиджак, надевать халат, тапочки, шапочку, чтобы бежать в реанимацию, где сейчас находится Удальцов. Вдруг у двери увидел лежащую на полу бумажку. Наверное, раньше кто-то подсунул под дверь. Поднял, развернул ее:
«Заведующему хирургическим отделением от больного Кузина. Заявление. Прошу создать мне нормальные условия лечения (ограничить от шума в палате ночью, стука об стенку, звона посуды и физических прикасаний во время сна, производимых одним больным, и т. д.). Испытав неоднократные воздействия в течение ночи и последующего дня, у меня стали трястись руки и все члены тела, появилась бессонница и видения. Прошу отделить меня от указанного больного в любом месте вашей поликлиники. В случае невозможности отпустить домой».
«Что за бред!» — подумал Борис Дмитриевич и в коридоре на ходу спросил у постовой сестры:
— Кузин в порядке? Психоза нет?
— Он-то в порядке. У соседа, у Кошкина, психоз.
— Ну ладно тогда. Следишь?
— Конечно.
— Ну, я побежал в реанимацию.
— К Удальцову?
— Угу, — уже издалека буркнул Борис Дмитриевич.
Все дежурные врачи находятся в реанимации. По очереди подходят к Удальцову, считают пульс, смотрят глаза, слушают легкие, измеряют давление.
Все одно и то же, одно и то же. Как им не надоест!
Вот в эту работу включился и Борис Дмитриевич.
— Когда началось кровотечение?
— Под утро рвота снова появилась. Сразу поставили опять кровь, плазму, желатиноль, аминокапроновую кислоту, кальций делали, викасол.
— А по зонду все время кровь из желудка?
— Мы зонд в желудок вставили, когда рвота уже была. А сейчас с примесью крови все время.
— Давление все время стабильно или падало?
И вопросы все время одни и те же, одни и те же. И ответы приблизительно одинаковые.
— Резко не падало, но было сто тридцать, теперь сто пятнадцать. Пульс девяносто, сейчас сто десять. Что делать будем, Борис Дмитриевич?
Тоже очень редкий, оригинальный вопрос. Посмотрим, какой будет ответ.
— Давай посмотрим свертываемость крови... в каких пределах.
Что-нибудь узнать еще не значит что-то делать, но и то...
Посмотрели. Нормальные цифры.
Из палаты выглянула сестра и крикнула:
— Борис Дмитриевич, подойдите! По зонду выделяется жидкость, окрашенная более интенсивно кровью, чем за минуту до этого.
— Давление?
— Девяносто пять. Пульс сто двадцать.
— Это на фоне всех лечений! — Борис Дмитриевич ушел в ординаторскую реанимационного отделения.
— Ребята, кровотечение либо не утихает, либо усиливается. Давление падает, пульс учащается. Гемоглобин, наверное, тоже. Кровит, конечно, наверное, из шва. Надо оперировать.
«Надо оперировать» — тоже конечно-наверно.
Все врачи дружно и согласно кивали головами в ответ на слова и рассуждения Бориса Дмитриевича.
Удальцова взяли на операционный стол.
Начали операцию.
Когда раскрыли желудок, обнаружили очень незначительное кровотечение из швов. Какого-либо одного сильного источника кровотечения не было. Останавливать было нечего.
Борису Дмитриевичу разговаривать явно легче, когда все убедились, что все было сделано правильно.
Вызвали лаборантку.
Хирурги пока положили марлевый тампон в раскрытый желудок и стали ждать.
Лаборантка зарядила пробирочкой с кровью аппарат и стала наблюдать за стрелкой.
Хирурги сели у стенки на табуретки и лениво перекидываются словами.
