Мансуров глянул на нее вполоборота, те самые вполоборота, от которых сердце останавливалось… Если бы он вышел сейчас из леса на шоссе или выскочил из проходящего грузовика… Взял за руку, сказал: «Пошли!» Пошла бы и не спросила: «Куда?» Мансуров! Где ты? Ведь ты же был зачем-то? Тогда зачем?
Ехали молча. Это было молчание двух банкротов, только что отошедших от лопнувшего банка.
— Надо бы приемник купить в машину, — сказал Володя.
— Просто необходимо, — отозвалась Наташа. — Твоих барышень развлекать. Чтоб вам весело было.
— Опять, — вздохнул Володя.
— А что, нет? Не так?
Чего она ждала? Чтобы он сказал: так? Она не ревновала Володю. Это была игра в заинтересованность. Но он был не ее, значит, чей-то. Не мог же он быть ничьим. И было противно думать о возможности его двойной жизни. Для себя она допускала двойную жизнь, а для него — нет. Ей можно, а ему нельзя.
На обочине стоял старик в ватнике, черных валенках и ватной ушанке, какую носят солдаты. На ушанке виднелся след от звезды. Наташа почему-то вспомнила, что ватники вошли сейчас в моду за границей, и это резонно: они удобны, сделаны из х/б. Но если мода укрепится, туда добавят синтетику. И будут ватники из синтетики.
Старик не голосовал. Просто стоял. Но Володя почему-то прижал машину к обочине, остановил возле старика и даже открыл дверцу. Наверное, ему тоже хотелось разрядить духоту молчания третьим человеком. Старик сел на заднее сиденье — так, будто он ждал именно эту машину и ему ее подали.
Он сел, негромко сказал:
— Спасибо. — И тут же погрузился в свои мысли.
Наташа была рада, что в машине появился третий человек, пусть даже этот замызганный старик, отдаленно похожий на японца. Молчание как бы разрядилось. Оно стало нормальным, естественным молчанием, потому что неудобно говорить о своих делах при третьем человеке.
— Вы куда едете? — спросила Наташа.
Ей было совершенно неинтересно — куда и зачем он едет, но правила гостеприимства диктовали это маленькое и поверхностное участие.
Старик посмотрел на нее, как бы раздумывая — отвечать или не поддаваться поверхностному участию. Потом сказал:
— На консультацию.
— Дать? Или взять? — спросила Наташа, удивляясь, что он знает слово «консультация», так легко его выговаривает и правильно произносит.
— Дать, — сказал старик.
Наташа внимательно посмотрела на старика, на его сухие чуть желтоватые скулы. Он был худой, маленький, аккуратный — какой-то весь сувенирный.
— Ясновидящий, — ответил старик.
— А это как? — оторопела Наташа.
— Слово говорит само за себя, — ответил старик.
— Отстань от человека, — попросил Володя.
«— Ясно — это ясно. А видящий — это видящий, — объяснил старик. — Я вижу, что будет с человеком в будущем.
— А как вы это видите? Прямо видите? — Наташа развернулась всем корпусом и открыто, почти по-детски смотрела на старика.
— Это особое состояние. Я не могу его объяснить. Но задатки к ясновидению есть во многих людях. Это можно развить.
— У меня есть задатки. Я замечаю: вот подумаю о человеке, а он звонит.
— Правильно, — согласился старик. — В быту это называется предчувствие, телепатия.
— А чем вы это объясняете?
— Я думаю, что у человека не семь чувств, а восемь. Просто восьмое чувство еще не изучено, а потому не развито.
— А когда у вас это началось.
— Во время войны.
— Расскажите.
— Не могу. Мне надо выходить.
На дороге стоял указатель в виде стрелы с надписью „Аэропорт“ и возле стрелы на постаменте маленький бетонный самолет.
Володя остановил машину возле бетонного самолета.
— Спасибо, — поблагодарил старик и стал открывать дверцу.
— А что будет с нами? — торопливо спросила Наташа.
Старик вышел, задержал дверцу в руках, как бы раздумывая: отвечать или нет. Потом сказал:
— Через сорок минут в вашей машине будет тело. — Он легко бросил дверцу и пошел.
— Какое тело? — не поняла Наташа. — Чье?
— Твое или мое, — объяснил Володя.
— Это как? А сейчас мы где?
— Ты — это одно. А твое тело — это уже не ты. Душа — там. — Володя поднял палец кверху. — А твое тело тут.
— Почему мое?
— Ну, мое. Он же не сказал чье. Ну ладно. Глупости.
Володя повернул ключ, включил зажигание.
— Нет! — вскричала Наташа и сжала его руку. — Не поедем! Я тебя умоляю!
— А что мы будем делать?
— Постоим здесь сорок минут. А потом поедем. Володя посмотрел в ее глаза, в которых не было ничего, кроме мольбы и ужаса. Один только ужас и мольба.
— Ну ладно, — согласился Володя. — Давай посидим.
Они стали смотреть перед собой, но это оказалось невыносимо — просто сидеть и смотреть и ждать нечто, что превратит тебя из тебя в тело.
— Давай выйдем! — потребовала Наташа.
— Зачем?
— Самосвал сзади поддаст…
Она вышла из машины и пошла к лесу прямо по сугробам, по пояс проваливаясь в снег. Добралась до поваленной сосны и уселась на нее, согнув колесом спину.
Володя пошел следом и тоже уселся на сосну. Стал наблюдать, как Наташа сломала веточку и начертила на снегу домик с окошком и трубой. Из трубы — спиралькой дым. В стиле детского рисунка.
— Машкин звонил, — сказала Наташа. — В гости просился.
