Герой рассказа попадает в больницу со сложным переломом руки. Он чувствует, что любовь его рушится. А еще он уверен, что его преследует сам… Антихрист!
Ржавая труба прочно зафиксировала ногу на ходу – будто из-под земли высунулась рука (известно, чья) и ухватила за щиколотку. Только и успев хлопнуть, как филин, очами, пал наземь, выставив вперед локоть. Посмотрел – батюшки-светы! – вместо локтя уже багровый мешок надувается.
Но – никаких госпитализаций! Никаких операций! Вот тебе, пришлая девушка, последний двадцатник, дуй в ночной ларёк за водкой. Будем пить, пока само на место не встанет, не срастется!
Не срослось, однако… И остается лишь смириться, да в желтую больницу обратиться.
Но прежде… Девушка вскрикивает во сне, с кем-то бурно матерно полемизирует – никак не избавиться ей от дневного бремени. Я же не сплю. Но вот глаза сладко расфокусировались, и в темном воздухе надо мной завис с детства знакомый иконный лик. Я умилился – Христос?!
Но почему нет в его облике твердого света, почему уныл он и неуверен в себе, глаза отводит? Что-то тут не то: и похож, и не похож – словно копия, сработанная богомазом-ремесленником с иконы настоящего мастера.
Ну конечно! Будь эта ларёчная водка хоть трижды палёной, тебя-то, голубчика, я распознаю. Антихрист в натуре – вот ты кто!
А ночной гость, между тем, стал нудить о том, что пал я уже довольно-таки низко, и если буду с прежним упорством идти по пути, завещанному мне отцом, то ждет меня следующее… И выписалось видение – лежу я в неудобной сломанной позе на земле, ткнувшись в нее лицом, а у рта и носа виднеется густо запекшаяся кровь. Как выражается один знакомый труженик морга судмедэкспертизы, куда со всего города доставляют внезапно померших, «в чистом виде наш клиент».
– Но тебе-то, Антихрист, что за печаль-забота? Знаем мы тебя, Апокалипсис читывали, – число зверя, Гог, Магог, мистагог, демагог, Ван Гог… (Он-то здесь причем?)
– А та, – ответствует, – моя забота, что человек ты мой, и должен я своих оберегать всячески.
– Еще чего – твой! Сгинь, шестёрочник, хотя бы до следующего перелома!
– Смотри, – шелестит, растворяясь, – зря ты так. Под общим наркозом всякое может случиться…
Очнулся – уже утро тусклым осенним зраком в окно заглядывает. Это что же за намек такой он под конец отпустил?..
И тревога накатила, и раздражаться начал. «Вот, – думаю в автобусе, направляясь в больницу, – ежели тётка эта в двадцатый раз повторит „обивка зеленые листья серебряный фон“ – убью заразу!» Благо, есть чем – в травмпункте руку в тяжеленный гипс закатали. Соседка тёткина уже вышла, а та озирается плотоядно, новую жертву намечает, непременно говорить хочет, повествовать про зелёные листья серебряный фон.
Больница и впрямь оказалась жёлтой – корпус постройки 1913 года архитектора Расчёсова, охраняется государством. Перед ним иссохший фонтан советского времени, сооруженный, видимо, из остатков гипса, на гипсование переломов не пошедших. Окрашен в ярко-голубой цвет, государством не охраняется.
На отделении у медсестер поголовно какое-нибудь горе: у одной муж стал много зарабатывать и сразу от нее ушел, другая очень толстая, у третьей больные вызывают стойкое омерзение. И лишь старшая сестра – бой-баба! Вкрути такой лампочку в задницу – и лампочка засветится.
Больные вечерами пьют, и не помалу. Один буйный даже как-то раз в запале костыли начал метать в сопалатников. Другой, которому было строго-настрого запрещено вставать из-за травмы позвоночника, испив в очередной раз живой водицы из «Источника» (название популярной водки), поднимался на ножки, аки Илья Муромец, и ничего, держал его стержень. А функции калики перехожего (то есть до магазина и обратно) исполнял я – как-никак, единственный почти полноценный ходячий в палате. Короче – алкоголисты, Сталин дал приказ!
Надо заметить, прекрасно спаивают дружбу и встречное спаивание, и сходные переломы, полученные при схожих обстоятельствах. Когда навещает палату бывших соратников какой-нибудь недавно выписавшийся – радости, как у русских и американцев в кинофильме «Встреча на Ебле».
Лечащий врач носит прозвище Борман, хотя больше похож на родного белогвардейца – усы щёточкой, стёклышки без оправы. Да, говорит сокрушенно, сложный перелом, очень сложный. Предстоит операция под общим наркозом (шестёрочник-то, естественно, сквозь железо видел). Каждый час дорог, а очередь на операцию большая, а операционный день всего раз в неделю… В общем, заломил соответственно. Но я изыскал в себе твердости, трошки сбавил – выбил, так сказать, льготу.
И вот, наконец, уже изрядно отупевший от предварительной обработки уколами, лежу я под наркозной капельницей. В операционной музычка наподобие индийской тягуче мяучет, голоса врачей отдаляются всё дальше и дальше. По тоннелю отъезжаю в некое пространство – к черному небу, к полуодетым толпам каких-то библейских людей с факелами, сгрудившихся у подножия пирамидальной башни, с вершины которой вещает
