Итого, в сухопутных частях у нас служило два с половиной миллиона человек. Еще где-то двести тысяч — в авиации, сто тысяч — в радиотехнических войсках, пятьдесят — в ракетных ПВО и около двухсот тысяч было связано с морем. По бронетехнике у нас был явный перекос в сторону САУ — на три тысяч танков у нас приходилось четырнадцать тысяч САУ. И это неудивительно — мы как начали устанавливать все хоть как-то пригодные для ПТО стволы на гусеничные платформы, так и не прекращали этого делать. Далеко не все имели противоснарядное бронирование, как минимум половина была с тонкой, противопульной броней. Но и их мы понемногу модернизировали, наваривая дополнительные лобовые плиты. И ЗСУ было столько же. Это таким образом моя паранойя по поводу ПТО и ПВО проявилась во внешнем мире. Ну а восемнадцать тысяч БМП и под тридцать тысяч вездеходов ее лишь немного оттеняли. Как и сто тысяч крупнокалиберных пулеметов, что мы старались поставить на все, что ездит. Хорошо еще, что на ЗСУ не стали ставить — это был бы уже явный перебор. Зато, с учетом БМП, у нас было тридцать пять тысяч противотанковых стволов, а ЗСУ и крупняк давали более ста тысяч огневых точек противовоздушной обороны, да и по наземным целям бойцы стреляли из них с удовольствием.
То есть войск вроде бы было достаточно. Вот только на южном фронте их было меньше трети, а остальные либо держали западный и прибалтийский фронты, либо, как большинство легкопехотных полков, проходило слаживание в глубине территории. А в связи с началом прорыва немцев между Брянском и Гомелем, затем с его купированием и последующим наступлением на юг, у нас образовалось много дополнительных периметров, по которым шли бои. Рославльский, в связи с началом прорыва немцев на юго-восток, постепенно сдувался, но до этого он был длиной сто сорок километров. В сорока километрах на юго-запад от него — брянский — общей длиной шестьдесят километров, в двадцати километрах на юго-запад от него — клетский, почти квадрат периметром восемьдесят километров, в тридцати километрах на юго-запад от него — мглинский — сто километров, в десяти километрах на юго-восток — унеча-почепский — сто пятьдесят километров, переходящий на юге в стародуб-новозыбкоский — еще двести километров, в десяти километрах на запад — гомель-новозыбковский — сто шестьдесят — именно его вскрыла немецкая танковая дивизия, в десяти километрах на юго-восток от него — щорс-семеновка-шостка — сто двадцать. Мелочевку восточнее можно не считать — там на несколько мелких котелков приходилось уже не более сотни километров периметра. А еще внешний периметр в пятьсот двадцать километров. Так что наш аккуратный фронт длиной двести пятьдесят километров, каковым он был на начало июля, к концу августа превратился в набор котлов и внешнего обвода длиной полторы тысячи километров — сначала немцы взломали наш фронт и влезли вглубь нашей территории, а потом мы нарезали их силы вторжения на пять кусков, да еще рывком на юг добавили два больших и около десятка малых, а в довесок получили еще восточный фас против курско-орловско-белевской группировки.
И сил не хватало. Они были, но не там, где надо — слишком быстро все пошло в лучшую для нас сторону.
Раз мы оказались не готовы к успеху на южном направлении, надо было хотя додавить тех, что оказались в котлах севернее Брянска. Эти окруженцы уже изрядно порастратили боеприпасы и продовольствие, дымовые шашки и медикаменты, поэтому им оставалось идти на прорыв или умереть. Как я писал ранее, двадцать седьмого августа рославльский котел уже пошел на прорыв, и во второй половине двадцать седьмого его ослабленные стенки начали сдуваться под нашими локальными ударами, которых было слишком много, чтобы немцы успевали парировать прорывы контрударами. А каждый прорыв — это увеличение линии фронта, на который надо отвлекать бойцов, и более удобная позиция для развития атак, так как впереди — пустота тыла. Относительная, конечно, но без таких укреплений, как в первой линии.
