– Пытаться жить со мной? – закончил он на повышенных тонах. – Да, Джина, я понимаю, потому что вынужден жить с собой! Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И мне жаль, что я заставил тебя тоже пройти через это. Будь оно проклято, я жалею обо всем – обо всем! И хочешь услышать, что самое поганое? Больше всего я жалею, что не поехал в Кению и не притащил тебя домой еще полтора года назад!
Ладно, этого, наверное, ей вовсе не стоило слышать.
В наступившей затем мертвой тишине Джина смотрела на него с таким удивленным лицом, словно перед ней отцовские шнауцеры начали петь оперу. Да еще и в лад.
Прогромыхав по лестнице, к ним вошел Джоунс и спас от дальнейших неловких попыток вежливо поговорить после этого диалога-катастрофы.
Глупее всего было то, что Макс хотел попросить у Джины прощения уже очень, очень давно. Он и впрямь задолжал ей извинение, но, господи, принес его совершенно неправильно. Чего ему по-настоящему хотелось, так это сказать ей, что он искренне, честно, неподдельно жалеет почти обо всем, что произошло между ними в последние несколько лет.
Ну, почти обо всем.
Ночь, когда Макс наконец-то заснул, потому что она была в его объятиях, то, как она смешила его, как упорно читала ему вслух, пока он был в больнице, ее взгляд из-под ресниц и улыбка, с которой она закрывала дверь...
Ладно, за это он тоже ощущал вину, но куда бóльшую и непростую.
– Верхний этаж поделен на пять маленьких комнат, – доложил Джоунс, и Макс заставил себя переключиться на него.
Даже Молли вышла послушать из ванной, что означало – время наедине официально закончилось.
Слава богу.
– Две расположены по фасаду, – продолжал Джоунс, – но окно есть только в одной из них. Три задние комнаты без окон, а в одной из них такая же система слежения, как и на кухне: три монитора показывают изображения с внутренних и внешних камер. Все комнаты оказались гораздо меньше, чем должны быть, но потом я понял, что стены очень толстые даже там, наверху. По-моему, Эмилио разыгрывал хозяина перед более чем одним невольным гостем за раз и не хотел, чтобы они общались друг с другом.
Джина все еще сверлила Макса глазами, полными слез.
Великолепно. Отличная работа, Багат. Довел девушку – женщину, черт... Довел женщину до слез.
– Что за профессиональный преступник строит дом-крепость, – привлек Макс внимание к вопросу, над которым сейчас стоило подумать, – но не делает задней двери, ведущей к туннелю для побега? Ты осмотрел камеры наблюдения? – спросил он Джоунса.
– Да, я собирался упомянуть об этом, – кивнул тот и потер щетину на подбородке тыльной стороной руки. – Седьмая внешняя камера, верно? Ты думаешь...
– О да, – сказал Макс.
Снаружи на доме Эмилио располагались семь камер. Одна на крыше, две под разными углами на фасаде, одна в гараже и две по сторонам дома. Сзади камера не требовалась, ведь здание примыкало к крутому склону горы.
И все же эта таинственная последняя камера была. Она показывала что-то похожее на густые джунгли неизвестно где.
Эта камера, видимо, расположена в конце туннеля для побега Эмилио. Она должна быть там.
– О чем вы говорите? – попыталась вникнуть Молли.
– Мы думаем, что у Эмилио должно быть что-то вроде туннеля, выводящего отсюда наружу, – пояснил ей Джоунс. – Просто мы еще не нашли этот чертов проход. – Он повернулся к Максу. – Может, тебе стоит осмотреть кухню и гостиную – вдруг ты что-то найдешь? Потому что у меня не получилось.
Бум!
– Что это было?– спросила Джина.
– Граната, – ответил Джоунс, уже направляясь на кухню. Молли шла рядом. – Им понадобится что-нибудь помощнее, это здание прочное.
Макс последовал за ними гораздо медленнее, пытаясь не вздрагивать от боли в заднице в буквальном смысле. Джина шагала сразу за ним, наблюдая за каждым его движением.
– Так ты потащил бы меня домой за волосы? – спросила она, понизив голос.
Что? О, прекрасно. Должна же она была что-то сказать на «притащил бы тебя домой из Кении».
– Потому что я точно не поехала бы с тобой. Разве что ты потащил бы меня за волосы.
Как она может шутить на подобную тему?
– И хорошо бы пару раз постучать себя по груди, – добавила Джина. – Ничто меня так не заводит, как жесты пещерного альфа-самца.
«Хорошо, – собирался сказать он, – уже можно остановиться». Но внезапно перед ним промелькнуло воспоминание: не смеющаяся Джина верхом на нем, а замотанная в саван девушка, которая должна была быть ею, лежащая в морге аэропорта. И все, что он смог – это не упасть на колени, благодаря Бога, что нашел Виталиано живой.
– Я тебя еще не взбесила? – спросила Джина. – Ой, погоди. Это же ты обычно бесишь меня.
Он схватился за кухонную стойку, и она приняла это за проявление боли.
– Ладно, Макс. – Сарказм наконец-то пропал из ее голоса. – Ты в порядке?
Он кивнул, желая успокоить ее, но побоялся, что вместо слов из его рта вырвется лишь сип.
– Мне так жаль. – Джина обняла его, и, господи, это едва его не прикончило.
– Мне тоже жаль.
Макс отстранился от нее, определенно разозленный – на себя за то, что вызвал это испуганное выражение на ее лице.
