Перемена климата полностью

Ее разбудила Кит, державшая в руках поднос со стаканом апельсинового сока и кувшинчиком кофе.

— Дэниел обещал огуречную маску, — хмыкнула Анна.

— Будет и маска. Ты выглядишь ужасно.

— А ты чего ждала?

— Уже десять. Что ты намерена делать?

Анна приподнялась, села в постели.

— Какие у меня варианты?

— Можешь вернуться домой. Если не хочешь, я пойму. Дэниел укатил на встречу с клиентом, сказал, что не может ее перенести. Можешь остаться здесь, тебя никто не гонит. Это его слова. Или можешь поехать к Эмме. Она беспокоится за тебя.

— Я стала бездомной.

— Вовсе нет, — возразила Кит. Это все остальные бездомные, прибавила она про себя, и дожидаются, что будет дальше.

— Робин должен вернуться, не забыла? В пять или в шесть. Он ничего не знает и перепугается, найдя дом пустым.

— Я перехвачу его. Об этом можешь не волноваться. — Кит явно снедало нетерпение. — Лучше о себе побеспокойся. Что ты решила?

— Что я решила? А какие, по-твоему, великолепные перспективы лежат передо мною?

— Папа звонил. Прошлым вечером. Сказал, что пытался связаться с тобой, но ты не брала трубку. Он очень расстроен, все спрашивал о тебе.

— Немного поздновато с его стороны.

— С Мелани все будет в порядке, как говорят врачи, но они хотят подержать ее в больнице еще несколько дней, пока не сознается, чего именно она наглоталась. Папа просидел в больнице всю ночь.

— В больнице, вот как? Благородно.

Кит покраснела, уязвленно поджала губы.

— Как ты можешь, мама!

— Что именно я могу?

— Как ты можешь шутить на такие темы?

— Сама не знаю, Кит. Тебе, случайно, не известны отцовские планы на день?

— Он говорил, что будет сидеть на телефоне.

— Значит, вернется в кабинет. То есть домой.

Кит присела на краешек кровати. Поднос опасно накренился, но она успела его подхватить. Кофе уже остыл.

— Ты, наверное, думаешь, что мы все тебя подвели? — спросила дочь. — Раз ничего не говорили?

Анна промолчала.

— Конечно, нам следовало тебе рассказать. Но это так сложно. Мы просто не могли подобрать нужных слов.

— Понимаю. — Голос Анны был слабым, печальным, каким-то бездушным. — Зато это кое-что объясняет. Я про нынешнее лето.

Кое-что, мысленно повторила Кит; но не внезапный приступ страха. Кто способен сказать, из какой мелочи возникнет кризис? Нет, мир должен быть более предсказуемым.

— Давай я налью тебе кофе.

— Хочешь, чтобы меня стошнило? — Анна поморщилась. — Мне кусок в горло не лезет.

— Мама, ты должна бороться.

— С какой стати? Мы что, как собаки, что дерутся за кость?

— Нет, нет. Но все должны понять, с твоих слов, по твоему поведению…

Кит умолкла, провела ладонью по волосам.

— О, Кит, — проговорила Анна. — Прошу, не влезай в то, чего не понимаешь.

— Так что ты будешь делать?

— Навещу Джинни, — ответила Анна, поразив дочь до глубины души.

Жилище Джинни представляло собой скопище приземистых домиков, прежде, несомненно, служивших лодочными сараями, на набережной Блэкни. Это сооружение спроектировала для Джинни и Феликса одна местная фирма, все изменения и дополнения к проекту учитывали, так сказать, исконное предназначение строений; самым выдающимся предметом интерьера было огромное видовое окно из листового стекла, выходившее на ручей и на далекое, невидимое море.

Это окно было одним из величайших достижений в жизни Джинни. Некоторые женщины живут и умирают, оставляя память о себе лишь в детях, но у Джинни, как у какой-нибудь святой из церковных песнопений, имелось собственное окно. Оно воплощало в себе этический выбор, если угодно, подвиг. Отдельные гости вздрагивали, видя это окно, пускай втайне они завидовали тому виду, который из него открывался. Их грызли сомнения относительно чувства меры и вкуса хозяйки окна, они даже рассуждали о вульгарности. А Джинни отвечала просто: «Зачем жить в Блэкни, если у тебя нет роскошного вида?»

С середины утра Джинни принималась готовить коктейли. Когда ее руки не были заняты бокалом или сигаретой, она нервически терла пальцы, унизанные кольцами, и те звенели и скрежетали друг о друга. Колец было много: обручальное, с серым солитером; широкое золотое свадебное; «кольца вечности»[38], с сапфирами и рубинами, которые Феликс исправно преподносил ей все годы замужества. Она никуда не выходила, нигде не появлялась на людях без этих колец; возможно, подумалось Анне, порой использовала их, чтобы оставить царапину-другую на физиономии неверного супруга. Впрочем, насколько она помнила, лицо Феликса — привлекательное, смазливое лицо изменника — не имело шрамов.

— Я слышала про женщин, которые возвращались домой и находили на столе записку, — сказала Анна. — До тех пор они ничего не подозревали.

— А ты подозревала?

Анна молча пригладила волосы. «Да брось, — крикнула про себя Джинни, — хватит тянуть, ты и так тут хозяйка положения!»

— Насколько мне видится, — продолжала Джинни, — у тебя ровным счетом три возможности. Но, когда будешь выбирать, имей в виду, что эта интрижка Ральфа, скорее всего, надолго не затянется. — Анна вопросительно приподняла бровь. — Моя ситуация была совсем другой, сама знаешь. Феликс с Эммой были знакомы черт-те сколько лет, еще до меня.