Перемена климата полностью

Мысли о ребенке заставляли его гордиться, беспокоиться и беспричинно грустить. Младенцу предстояло появиться на свет в Мосадиньяне, в самом сердце Африки. Тело Анны разбухло, зато лицо исхудало, а руки сделались тонкими, как палки. За несколько дней, проведенных в заключении, плоть, чудилось, попросту сползла с ее костяка; теперь кости выпирали из-под кожи, а широко раскрытые глаза придавали ей печальный и какой-то хрупкий вид.

Стоило выйти на крыльцо, поутру или вечером, над головами принимались кружить попугаи, передразнивая, ухая, повторяя на разные голоса свое накрепко внушенное природой послание, те единственные слова, которым этих птиц научила мать-природа. Попугаи были назойливыми компаньонами, вроде тех попутчиков, что иногда встречаются в поездках; того типа, что вечно строят из себя знатоков и стараются убедить тебя свернуть с заранее проложенного пути — дескать, есть дорога удобнее и короче.

Ральф отвез Анну — по кочкам и ухабам, от которых внутренности превращались в кисель, — в больницу при лютеранской миссии. Врач, пожилой голландец, изможденный и насквозь пропеченный африканским солнцем, принял ее радушно и заботливо. Все будет хорошо, заверил он, проведя ладонью по округлости ее живота. Нет никакой необходимости тащиться до железнодорожной станции, когда наступит положенный срок, он уже принял роды у сотни женщин и обладает бесценным опытом, в том числе на случай, если, боже упаси, что-то пойдет не так. Видно, прибавил голландец, что Анна — разумная молодая женщина, крепче, чем кажется с первого взгляда, поэтому после родов ей потребуется соблюдать разве что простейшие гигиенические предосторожности, те продиктованные здравым смыслом меры, которые должна принимать каждая мать. «Зато вы только представьте, каково будет вашему малышу! Солнце едва ли не каждый день. Тихие ночи, полные звезд и лунного света…»

Анна внимала этому потоку лирики, приподнявшись на локте на смотровой кушетке. Он что, с утра выпил? Врач положил ладонь ей на лоб, побуждая лечь обратно.

— Миссис Элдред, — сказал он. — Я слышал о тех неприятностях, которые случились с вами в республике. Вы с вашим мужем, молодые люди, заслуживаете всякого счастья и благополучия. Для меня будет удовольствием и честью вручить вам вашего первенца.

Каждую ночь, при свете ламп и свечей, они сидели над учебниками языка тсвана. Снаружи, за кругом света, таилась непроглядная тьма; тишину нарушал только шелест крыльев мотыльков. И все же они сознавали, что их одиночество нельзя назвать полным; поблизости располагалось поселение, неразличимое во мраке, погруженное во тьму и молчание. В первую же неделю после приезда к их порогу потянулись закутанные в одеяла мужчины и женщины, желавшие работать в миссии. Анна даже растерялась. Она понятия не имела, как правильно отказывать просителям, а людской поток казался нескончаемым.

С языком у обоих не ладилось; когда они пытались говорить на местном наречии, африканцы ехидно ухмылялись.

— Можете взять любого, кого захотите, себе в помощники, — внушала Анна Саломее. — Но нам не нужны бездельники, не нужны люди, которые будут просто сидеть во дворе или в доме. Ведь нечестно брать одних и отвергать других, одним платить, а другим — нет. Но запомните вот что, Саломея: никогда, слышите, никогда не прогоняйте голодных.

Послушалась ли Саломея? Анна думала, что кухарка все же прогоняет страждущих — из вредности или руководствуясь какими-то своими соображениями. В этих условиях приходилось признавать, что суждения местной женщины могут оказаться разумнее всех доводов, которые способно привести сознание европейца. Саломея была их посредницей, этаким глашатаем. Она бегло говорила по-английски, иногда незаметно для себя переходя на африкаанс. Как-то раз она выступила перед Элдредами — руки сложены на груди, взгляд устремлен за окно, за пределы пыльного двора, в неведомые дали; говорила она напевно и твердо, с полной уверенностью в том, что ее будут слушать.

— В дни наших бабушек, мэм, многие женщины делили между собой работу по дому — воды принести, зерно помолоть, пол подмести. А теперь всем должна заниматься одна-единственная женщина. Она трудится весь день напролет под солнцем, пока не падает от усталости.

— Это, конечно, преувеличение, — прокомментировала позднее Анна, — но, как мне кажется, она рассуждала о преимуществах полигамии.

— По-твоему, что будет дальше? — спросил Ральф.

— По-моему, мы отрываем этих людей от природы. Все прежнее, привычное, родное для них отвергается, признается устаревшим. Зато все новое преподносится как заведомо лучшее.

— Мыло и цивилизация, — проговорил Ральф. — Утверждается, что мы принесли сюда именно это. Да, еще Бога.

— Бога, — задумчиво повторила Анна. — Знаешь, я все чаще спрашиваю себя, а что, собственно, христианство предлагает женщинам? Кроме череды оскорблений, конечно.