— Истинно так, Вера Аркадьевна! — взяла, наконец, в разговоре реванш Надежда Марковна. — Но опасаюсь я за нашего Мишеньку, как бы она не опутала его сетями. дабы после сбросить вниз. Чует моё сердце неладное, а поделать ничего не могу.
— Бросьте вы, Надежда Марковна. Может статься, всё будет в порядке, главное, что они счастливы и что Ванечка здоров.
Их беседа затянулась до позднего вечера. Когда гостьи начали собираться в путь-дорогу, хозяйка под разными предлогами попыталась было их остановить, дабы они остались с ней, но Анна Васильевна наотрез отказалась быть дольше положенного срока, тем более, что путь её до дома не близок.
— Аннушка, Надежда Марковна, побудьте-переночуйте у меня до утра, я велю баньку растопить, почивальни приготовить. А то глядите, как темно на дворе, — приговаривала Вера Аркадьевна, семеня следом за ними.
— Душенька вы наша, я бы с радостью осталась. да дома ждут дела и хлопоты, — отозвалась Надежда Марковна, выходя на крыльцо.
— Маменька, не беспокойтесь, Бога ради! Будет время — я вас навещу и останусь подле вас несколько дней, — успокаивала её всё Анна Васильевна, с жалостью глядя на мать.
У ворот женщины расцеловались на прощание и вскоре их экипаж тронулся по обратной дороге по направлению к имению Зиновьевых, где проживала Анна Васильевна с детьми и супругом.
***
Михаил Григорьевич лежал под пологом в почивальне, мутным взором уставившись куда-то вдаль — на окно, задёрнутое толстыми портьерами. Рядом с ним на спине возлежала Елизавета Андреевна, две косы её рассыпались по подушке, чётко вырисовываясь на фоне белого шёлка. Супруги хранили глубокое молчание: каждый думал о своём наболевшем, о том, что затронуло глубины струны души и что с такой тяжестью сдавливало грудь. Михаил Григорьевич вспоминал многолетние труды своих рук и с тоской понимал, что в скором времени по долгу службы ему придётся вновь покинуть родное, обжитое поместье и отправиться с посольством в иные земли, иные страны. И как далека в помыслах своих от мужа Елизавета Андреевна! Негодование жгло, томило её сердце, гнев невысказанных слов крутился на языке, готовый вот-вот вырваться наружу смертоносным ураганом, порушить столь тихое, умиротворённое безмолвие этой ночи. Но бурный характер не способен был сдержать порыва, и вот, повернувшись к Михаилу Григорьевичу, Елизавета зло проговорила, нервно накручивая на палец прядь своих волос:
— Михаил Григорьевич, какая нужда заставила вас выслать приглашение Анне Васильевне и Надежде Марковне? Чай, они не ваши ближние родственницы, а далёкая родня, так зачем стоило им приезжать сюда?
Вишевский глянул в лицо жены, пытаясь уловить смысл претензии и ту невидимую нить, способную остудить её гневный порыв.
— Радость моя, вам стоит понимать, что Анна Васильевна моя кузина, Надежда Марковна — тётка её супруга. Так могу ли я отказать в приёме сим дамам, коль они вхожи в нашу большую семью?
— Ваша семья — это я и наш сын! — строго ответила Елизавета Андреевна. — Остальные лишь родственники: ближние ли. дальние ли. Что касается гостей, то не забывайте, что этот дом принадлежит также и мне по праву и посему моё мнение не последнее: хочу ли я кого видеть в гостях или нет.
— Но, милая моя, Елизавета Андреевна, чем же провинились перед вами Анна Васильевна или эта приветливая душенька Надежда Марковна? Я заметил, что вы хорошо беседовали во время приёма.
Вишевская бросила на него стремительный взгляд: глаза её метали молнии. Тяжело дыша, она сказала, практически перейдя на шёпот:
— Они мне не по нраву, эти упрямые, глупые кикиморы!
X ГЛАВА
Прошло несколько лет, но, оглядываясь назад, кажется, будто все те недели, месяцы, сложенные в года, пролетели-пронеслись в единый миг; безостановочный бег времени — нет ни опозданий, ни передышки. Кажется, что только вчера родился сын Иван, улыбающийся из пелёнок своей младенческой невинной улыбкой, а ныне мальчику исполнилось девять лет, он ученик одной из гимназий Санкт-Петербурга и учителя хвалят его за прилежание в науке и искусстве. Кроме того, у Ивана есть младшая сестра Катенька, коей вот-вот наступит шесть лет; девочка не в пример рассудительному, серьёзному брату бойкая и подвижная, заводная и общительная, хохотушка и веселушка с огромными тёмно-синими глазами на белом прекрасном личике в ореоле пушистых тёмных локонов. Все, кто когда-либо мог лицезреть малышку, непременно очаровывался ею, сразившись её дивной лучезарной улыбкой, а старые кумушки из числа Марфа Ивановны, Надежды Марковны и многочисленных нянек наперебой твердили, что, повзрослев, Катенька превратится в писанную красавицу и затмит собою даже свою прекрасную мать. Вишевские с улыбками слушали сие пророчества, им льстило полное превосходство их детей над остальными и, гордые за отпрысков, они ещё шире растворяли двери в свой дом.
