— Слушаюсь, мадам.
Грета сделала всё, что от неё требовалось и вот вечером Елизавета Андреевна стояла перед зеркалом в своём безупречном зелёном наряде, отороченном по складкам бежевыми лентами, её большие косы были заколоты диадемой вокруг головы, а в ушах и на тонкой шеи переливались зеленоватым отливом изумруды. Грета помогла ей спуститься к экипажу и заверила хозяйку, что по приезду всё будет готово.
Замок герцога располагался за пределами города на берегу реки Эльба, выходя по крутым ступеням прямо к воде. Внутри, однако, было много просторнее и уютнее, чем казалось снаружи. Комнаты и залы, оставившие отпечаток восемнадцатого века, когда был в моде стиль рококо, выглядели нарядно, даже чересчур нарядно, несколько помпезно и в глазах молодых — старомодно, но, с другой стороны, сия роскошь, кою мог позволить себе герцог, вполне сочеталась с его высокой, широкоплечей, грузной фигурой, вытянутым благородным лицом с орлиным носом и небольшими живыми карими глазами. Герцогу было шестьдесят четыре года, ещё моложавый, красивый мужчина, он принадлежал к числу консерваторов старой гвардии, решительно отвергал явные новшества и в тесном семейном кругу сетуя на столь скорые, разительные перемены вокруг, обвиняя попутно своих сыновей, что они не желают следовать законам дедов. Попасть на приём к герцогу в его родовое поместье, воздвигнутое ещё в средние века мелкопоместными дворянами из рыцарского рода Легбертов, получивших земельный надел после крестового похода на Ближний Восток и принявших через пару поколений титул герцогов благодаря бракам на родственницах императора, было весьма не просто: сам герцог Легберт крайне редко приглашал гостей из числа неближнего окружения и потому лишь счастливчикам выпадал столь удачливый шанс — попасть в замок двенадцатого века. Вишевские получили приглашение потому как герцог явно благоволил русским людям, ратуя на Советах и в Палате Лордов о тесном сотрудничестве между Германией и Российской Империей, полагая, что у немцев и русских много больше общего, чем с французами, коих он в тайне презирал, и англичанами, к которым испытывал давнишнюю неприязнь, называя их лжецами и лицемерами.
Вишевский Михаил Григорьевич встретил супругу у ворот замка. В большом приёмном зале, где в канделябрах горело столько свечей, что было тепло, он представил её хозяину дома, а Елизавета Андреевна, несколько смутившись оценивающего взгляда герцога, покраснела, не забыв подать ему руку в белой перчатке для знакомства.
— Вы очаровательны, мадам Вишевская, — проговорил герцог, поднося тонкую ручку к губам и с упоением окидывая хитрым взглядом её лебединую шею, красивые белые плечи, — и станете главным украшением нынешнего вечера.
— Я весьма польщена, сударь, ваше предложение звучит крайне заманчиво.
Вишевский слегка дёрнул рукой, держащую бокал вина; он наблюдал за искусным обольщением старого герцога, видел его улыбку, его глаза, бегающие по стану Елизаветы Андреевны, приметил, как супруга, кокетливо посмеиваясь, принимала его комплименты и тогда — впервые в жизни он почувствовал в душе колкую ревность, обжигающую его сердце раскалённым пламенем. Первый открывший бал танец Михаил Григорьевич взял на себя, но во втором танце ему пришлось уступить Елизавету Андреевну герцогу Легберту и долго, упорно всматривался в их кружащую в танце пару, не понимая, что с ним происходит и отчего его то и дело накрывает непонятный-неизведанный страх. Он корил себя за то, что взял супругу с собой, оторвав её от дома, детей и родных, кинув в омут бесконечного тщеславного соревнования, дав ей повод к нежелательной свободе и сковав себя цепями необузданного порыва ревности, который он из последних сил сдерживал в груди.
"Глупец! Какой же я глупец", — говорил сам себе Вишевский, а в это время Елизавета Андреевна пронеслась мимо него, весело смеясь, а её держал в объятиях герцог Легберт.
По прошествии трёх танцев, немного утомлённая. раскрасневшаяся, но невероятно счастливая, Елизавета Андреевна пошла к роялю, где столпилось множество гостей из числа знатных родов Германии. Говорила одна дама в в слишком открытом для её немолодого возраста платье из чёрного бархата, на котором удивительно красиво переливались в блеске драгоценные камни, отражая на своей поверхности пламя свечей. Даме было на вид лет шестьдесят, приятной полноты, весьма недурна собой, обмахиваясь веером, она говорила, а другие слушали с заметным любопытством:
— Представляете, господа! Мой сводный брат взял в жёны прачку! Понимаете? Прачку!
— Какой ужас! — раздался чей-то голос.
— Позор! — вторил тонкий женский голосок.
А дама продолжила:
