Переписка с протоиереем Георгием Флоровским полностью

В настоящем издании предлагается переписка архимандрита Софрония (Сахарова; 1896–1993), выдающегося аскета-писателя, известного как автора книги «Преподобный Силуан Афонский», с одним из величайших православных богословов ушедшего столетия — протоиереем Георгием Флоровским (1893–1979)[1]. Публикуемые письма представляют собой как исторический, так и богословский интерес.

Переписка содержится в архиве монастыря Святого Иоанна Предтечи (Эссекс, Англия), основанию и постройке которого о. Софроний посвятил последние годы своей жизни[2]. В настоящую подборку не вошли тексты поздравительных открыток и сугубо деловые письма-просьбы — за отсутствием в них богословско-исторического материала.

Архимандрит Софроний (Сахаров) и протоиерей Георгий Флоровский — две разные судьбы, два христианских пути. Однако оба являются представителями поколения, отличавшегося высочайшей догматической культурой. Годы их богословского становления застали расцвет теологии Русского зарубежья первой половины XX века. О. Георгий написал о. Софронию на Афон еще в 1929 году, когда тот был монахом Свято-Пантелеимоновского монастыря. Однако переписка не завязалась столь интенсивно, как в послевоенные годы. Вернувшись во Францию, о. Софроний посвятил все свои силы на то, чтобы издать писания своего учителя и старца — преподобного Силуана Афонского. Ряд писем посвящен этой важной теме. Для о. Софрония слово преподобного Силуана было не что иное, как откровение, данное Богом всей нашей эпохе. Из писем видно, что издание писаний преподобного стало для о. Софрония «вселенским делом Православия»[3]. В лице Флоровского о. Софроний тогда нашел поддержку и деятельного участника: издание книги на английском языке предваряется предисловием о. Георгия. Тогда же, в послевоенные годы, вскрылась и глубокая общность их богословского видения, породнившая их во Христе. Для о. Софрония, как и для Флоровского, догматика была не какой-то отвлеченной гимнастикой логического мышления. Это была реальность самой жизни. В одном из писем Флоровский, жалуясь о. Софронию на равнодушие православных к богословию, написал: «Я буду очень рад беседовать с Вами заочно на богословские темы. Нам всем приходится нести крест одиночества»[4]. О. Софроний и сам страдал оттого, что «…слишком мало таких умов, таких душ, которые „живут“ догматом, то есть „богословы“ по самой своей установке внутренней»[5]. О. Софроний признался Флоровскому: «Вы, своим выражением о „кресте одиночества, который нам приходится нести“, попали в самый центр моего переживания в данный момент»[6]. И, как исповедь, о. Софроний предал на суд Флоровского свое богословское видение, со смирением и с жаждой услышать суждение от человека столь утонченного богословского ума, каким был о. Георгий. Для о. Софрония это было событием особой важности: при всем богатстве своего аскетического опыта он знал, насколько опасным является доверие самому себе. Он усвоил это еще на Афоне: для монахов было обязательным — проверять себя судом других, опытнейших, старейших, признанных верными. «Вам я отдаю на суд мои мысли, — пишет о. Софроний, — с надеждой, что Вы мне поможете удержаться на царском пути отцов. Я не хотел бы, по недостатку моего опыта и знания, наговорить вещей, которые далеко отстоят от возлюбленного мною Православия»[7]. Флоровский, ознакомившись с догматическим видением и аскетическим опытом о. Софрония, увидел в нем верного носителя многовековой святоотеческой традиции и единомышленника в исповедании православной веры.

Жизнь в условиях зарубежья поставила их лицом к лицу с вопросом «все-национальности» православной веры. Им было дано особо остро житьь Православие как вселенскую истину, являющего всему миру истинного Бога. Церковь для них была хранительницей сей Истины, а не неким «довеском» к национальной культуре. Всякое умаление абсолютной православной веры воспринималось ими с глубочайшей болью. Так для о. Георгия «национализация» Православия была не чем иным, как упразднением Церкви: «…Православие здесь „выдыхается“ именно потому, что официальные руководители держатся за старые пути. Православные приходы становятся иностранными колониями и утрачивают церковный характер»[8]. О. Георгий, как позднее и сам о. Софроний, принадлежал к юрисдикции Константинопольского Патриархата. В 1963 году о. Георгий с болью писал о. Софронию: «Архиепископ Никодим меня очень огорчил и удивил своим вопросом наедине: „Не огорчаетесь ли Вы, в глубине души, что Вы не в той Церкви, где были крещены?“ На что я только ответил с изумлением: „Я никогда не думал, что был крещен в „русской Церкви“ и что такая существует. Есть только Православная Церковь“. Для него это было удивительно. Вот это умаление или, в сущности, забвение вселенскости или „кафоличности“ Православия меня соблазняет и ранит»[9].