«Да, видимо, так. Я не знаю, что ещё вам сказать; теперь мы оба знаем всё. А герцог, — спросил Шарль, — герцог не знает о том, что у герцогини был сын?» — «Нет, конечно, не знает. Она выходила замуж девственницей, врачи умеют имитировать такие вещи». Шарль кивнул, да, конечно. «Уезжайте, господин де Грези, вам здесь не место; я заеду через две недели, как мы и договаривались». — «Ничего не изменилось?» — «Ничего; езжайте прямо на этой лошади, можете оставить её себе». — «Спасибо». Дорнье усмехнулся.
Шарль развернул лошадь и тронул в сторону ворот. Дорнье посмотрел ему вслед, а потом понял, что так и не вернул переплётчику портрет Альфонсы. Он посмотрел на ткань, а потом смял её и засунул в карман. Альфонса давно умерла, а память о ней и так преследует его на каждом шагу. Надо будет сжечь этот портрет. Впрочем, нет. Именно Альфонса настояла на том, чтобы положить ладанку в колыбель ребёнка, потому что надеялась, что спустя много лет он найдётся. Что ж, она была права — но сама не дожила до этого момента. И хорошо, подумал Дорнье, не стоило бы ей знать, при каких обстоятельствах Шарль снова появился в жизни управляющего. Дорнье достал портрет, свернул его, аккуратно сложил в ладанку. Пусть это будет память о Шарле — будто они сейчас втроём — управляющий, герцогиня и их новорождённый сын.
Чувства нахлынули на Дорнье значительно позже — когда он сидел в своей комнате и смотрел на портрет Альфонсы. Нет, не на маленький портрет, доставшийся ему от переплётчика, а на большой, примерно три на пять футов, обычно свёрнутый и лежащий в чехле под кроватью. Будь его воля, Дорнье повесил бы портрет герцогини перед своим рабочим столом, и перед кроватью, и над трюмо, — чтобы видеть её прекрасное лицо постоянно, ежедневно, без единого перерыва. Но подобное поведение могло вызвать определённые подозрения у герцога, тем более слухи о том, что Дорнье иногда спит с герцогиней, при её жизни весьма активно ходили среди слуг. Конечно, это были не слухи. Дорнье действительно спал с женщиной, которую любил больше всей жизни, с единственной женщиной, сумевшей покорить его каменное сердце.
Когда отец Альфонсы, маркиз д’Обильон, узнал, что его дочь на выданье мало того что беременна, так ещё и неизвестно от кого, он поступил здраво. Так как отца ребёнка Альфонса выдавать отказалась категорически (характером Анна-Франсуаза пошла в мать), маркиз дождался родов, затем приказал ребёнка изъять и отдать в приют. Так как ребёнка относил лично Дорнье, которому было поручено это щекотливое дело, он по просьбе возлюбленной всё-таки положил в колыбельку крошечный портрет матери. За время беременности Альфонса ни разу не показывалась на публике — то под предлогом недомогания, то под предлогом отъезда, — а после родов грамотный врач проинструктировал её, как действовать, чтобы сымитировать девственность во время первой брачной ночи. Для этих целей обычно использовались крошечные капсулы, заведомо наполненные телячьей кровью.
Маркиз сам подобрал Альфонсе жениха; познакомились они, по сути, за пару недель до свадьбы, когда всё было уже решено. Впрочем, Альфонсу выбор отца устроил — де Жюсси был видным, симпатичным и мужественным. И очень, очень богатым. Единственным условием, которое поставила Альфонса, было то, что она возьмёт с собой в новый дом всех слуг и служанок, к которым привыкла, в том числе и Дорнье. Старик д’Обильон догадался, что среди них есть, вероятно, и отец мальчика, но вслух ничего не сказал. Будь что будет, подумал он, замуж выдали, а дальше уже не мои проблемы.
Восемнадцать лет Дорнье был любовником герцогини де Жюсси, и не просто любовником, а возлюбленным. Когда она умерла, он вдавил своё горе в такую глубь, в такую пропасть, что внешне никто бы не заподозрил, что он что-то чувствует. Он работал как механизм, как машина, выполнял поручения и принимал решения, и лишь по ночам, уткнувшись в подушку, беззвучно рыдал, открывая рот, точно рыба. Когда герцог потребовал сделать переплёт из кожи Альфонсы, Дорнье сперва пришёл в ужас, а затем понял, что книга будет памятью не только для герцога, но и для него. Правда, пошловатые стихи де Жюсси совершенно не нравились управляющему — и книгу он не читал, лишь поглаживал кожу переплёта и рассматривал портрет герцогини, сделанный каким-то проходимцем-художником вскоре после того, как она родила первого герцогского ребёнка.
Теперь боль вернулась. Она накатила внезапно, Дорнье вспомнил последние минуты своей возлюбленной, а потом, в обратном хронологическом порядке, её живую, прекрасную, молодеющую с каждым прожитым годом. На задворках сознания Дорнье мелькнула ещё одна мысль, которая заставила его задрожать. Эта мысль была у него и раньше, но никаких доказательств не было, и она могла оставаться не более чем пустым домыслом, рассуждением, не опирающимся на факты. Анна-Франсуаза тоже могла быть дочерью Дорнье.
Он старался об этом не думать.
