Так шло время, пролетал день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Шарль возмужал, в 1664 году ему исполнилось шестнадцать лет. Мари по-прежнему вела хозяйство, мадам Бонаме знала все городские сплетни, а на троне сидел Людовик XIV. Только здоровье Жана де Грези становилось всё хуже и хуже день ото дня, и не за горами был тот час, когда смерть обещала явиться за душой переплётчика и забрать её с собой. Де Грези сомневался в существовании загробного мира, но если таковой всё же имел место, то переплётчик несомненно вымостил себе дорогу в ад, так как всю жизнь провёл в достатке, в церковь никогда не ходил и нищим старался не подавать. Шарль понимал, что такое смерть, и уже смирился с тем, что отцу недолго осталось. В Бога парень тоже толком не верил и регулярно убеждался в том, что вера — вещь бессмысленная, в особенности когда слышал пьяные крики королевских мушкетёров за окном, причём в криках площадная брань равномерно перемежалась с поминанием Христа и всех святых. Примерно так же вели себя кардинальские гвардейцы, на что уж люди религиозные по причинам профессиональным. Крепкому словцу и поминанию Господа всуе Шарль предпочитал молчание. Если кто-то обижал его, он давал сдачи, а если последнее сделать не получалось, он просто отступал, что тут поделаешь.
Жан де Грези чувствовал, что час его близок, и послал старшине Вилье официальное прошение о назначении срока экзамена для Шарля. Вилье, уже неоднократно державший в руках переплёты, сработанные подмастерьем де Грези, не стал противиться. Он прекрасно понимал, что молодой человек сделал уже не один десяток «шедевров», то есть экзаменационных работ невероятной красоты и сложности, и потому экзамен в данном случае представлял собой не более чем пустую формальность. Ввиду слабого здоровья Жана Вилье не стал требовать соблюдения всех ритуалов и обязательного присутствия старика с сыном на цеховом совете; в конце марта 1664 года комиссия в малом составе явилась непосредственно в мастерскую, чтобы проверить знания и умения Шарля де Грези.
Цех книготорговцев и книгопечатников, к которому принадлежали и мастера переплётного дела, не относился к числу шести привилегированных гильдий, удостоенных чести нести балдахин над лицами королевской крови, и потому грамота о мастерстве стоила по-божески — четыреста пятьдесят ливров (против шестисот, к примеру, у меховщиков или тысячи семисот у чулочников). Деньги были внесены тут же (путём передачи кошелька господину Вилье), а вопрос об экзаменационном «шедевре» отпал сам собой после демонстрации последних десяти работ Шарля. Надо отметить, что право на изготовление «шедевра» шестнадцатилетнему пареньку могли и не предоставить: свою роль сыграли добрые отношения Вилье и де Грези, а также известность последней фамилии — цех не мог позволить себе потерять знаменитую марку, служившую одним из знаков качества в переплётном деле. Поэтому с молчаливого согласия старшины в документах, поданных руководству цеха, возраст Шарля был завышен на четыре года. В принципе высокий и статный молодой человек вполне мог сойти за двадцатилетнего.
Вопрос о мастерской также отпадал сам собой. Старик уже не мог работать — даже вполсилы, — и молодой де Грези, по сути, получал мастерскую в своё полное распоряжение. Там же в присутствии ряда представителей цеха старшина Вилье вручил Шарлю Сен-Мартену де Грези грамоту о мастерстве.
День 19 апреля 1664 года выдался тёплым и солнечным, хотя предшествующая ему неделя была ветреной и дождливой. Но уже к полудню уличная грязь стала потихоньку подсыхать, настроение парижан улучшилось, а мир вокруг засверкал яркими красками. И только в доме переплётчика де Грези царили тьма и уныние. Побывавший у господина Жана с утра врач сказал, что сделать ничего не может и осталось старику от силы несколько часов. «Пожил, — добавил эскулап, — он прилично, почти семьдесят пять, надобно и честь знать». Исключительно в силу своего спокойного характера юный Шарль не вышвырнул врача из окна второго этажа, где располагалась комната отца.
Жан совсем ослабел. Он не хотел есть и просто смотрел в потолок, иногда надрывно кашляя. Мари, хотя давно уже считалась членом семьи, не смела нарушать единение отца и сына и потому тихо плакала внизу, на кухне, уже подумывая, что нужно прикупить для поминального ужина. Шарль же сидел у изголовья умирающего, ласково глядя в глаза старого переплётчика — человека, который подарил ему не саму жизнь, но её смысл. Впрочем, Шарль не подозревал, что является приёмным сыном. Истиной для него всегда была легенда о том, что мать его умерла при родах, потому и взяли Мари в качестве нянюшки. Сама же Мари, знавшая правду, ни за что бы не проговорилась. Была ещё и мадам Бонаме, известная своей чрезмерной болтливостью, но господин де Грези знал, как заставить её молчать. Он просто регулярно немножко ей приплачивал. И когда она собиралась было развязать язык и разболтать всё какой-либо соседке, она вспоминала, что лишится из-за этого небольшого ежемесячного дохода — и тут же замолкала.
