Мы лишь увеличиваем высоту смеха, пока не поскальзываемся так же неловко и так же больно. Распластавшись на камнях, нам хочется остаться и сделать привал. Но впереди кричат наставники, и мы вытягиваем друг друга наверх. Удивительно, как эти уже не молодые, порой совсем сморщенные, мужчины и женщины сохранили силы, чтобы так ловко преодолевать булыжники, не теряя при этом власть над нами. Я давно поняла, что они не совсем люди.
– Надеюсь, мы снова увидим дельфинов.
Я и не заметила, как ко мне приблизилась Персиа.
– Тут есть дельфины?
– Ты их видела? Где?
– Месяц назад я и девочки из моей комнаты убежали к пляжу, который видно с дальних буев, недалеко отсюда. Нас тогда хотели увезти «обратно», но мы вылезли из окна. Мы жили на втором этаже левого крыла, как раз над свалкой. Мы выпрыгнули на мешки с мусором, и никто ничего не заметил. Всех наставников согнали внутрь, снаружи, тем более у свалки, было пусто. Мы побежали к соседней территории, потом переползли забор.
– Как вы прошли ворота?
– Это был день, когда приезжала провизия. Мы сами не знали, что нам так повезет. Когда мы были у ворот, машины как раз проезжали внутрь. Мы были невидимы в черных выхлопах, и нас нельзя было услышать сквозь рев мотора. Мы уже были в безопасности, но решили, на всякий случай, уйти еще дальше. Так мы дошли до пляжа. Был уже вечер.
– Был очень красивый закат! – присоединилась Нула.
– Да, солнце уже было очень низко, и мы были одни. Когда деревни остались вдалеке, мы остановились. Мы просто сидели и смотрели закат. Солнце начало погружаться в воду, и потом появились они.
– Их было очень много! – добавила Нула.
– Да, их было штук десять, нет, двадцать! И они выпрыгивали из воды все вместе, как в танце, на фоне желтого полукруга.
– Они были такие красивые!
Я перестала слушать. Говорила ли правду Персиа? Если да, как же им повезло. Я представляла их лица на том пляже, такие радостные, без следа мыслей о побеге, в закатном сиреневом свете. Я представляла их дельфинов, так близко, что было слышно, как они дышат.
Но я, должно быть, представляла совсем не то. Я никогда не видела дельфинов.
– Я надеюсь, они вернутся, – подумала или все-таки сказала вслух я.
Наша группа обросла другими девочками, в основном молчаливыми слушателями, которые пришли услышать нечто увлекательное и постоять рядом с нами. Для них, полагаю, это была почти честь. Краем глаза я увидела, что Горль также решила присоединиться, и меня передернуло.
Есть такие люди, у которых нет ни друзей, ни эго, которое бы их заменило. И это самые жалкие существа на земле. Хотя, по правде, жалеешь их тоже с усилием, ведь они страдают по собственной вине. Они вечно одни, и глаза у них будто вечно плачущие. Но рот вместо унылой арки (как это бывает у тех, кого одолевает грусть) принимает странную форму, из-за которой они кажутся злыми.
Они и вправду обозлены на все вокруг: на людей, не желающих быть рядом с ними, на счастье, которое им не получить, на мир, на богов, на их противную жизнь. Горль была такой, даже хуже. Ее глаза казались мокрыми и обезумевшими, и когда она говорила (если она говорила) с тобой, хотелось отвернуться.
В отличие от Куцийи, у которой были свои механизмы заручения холодной поддержкой и которую часто окружала пара-тройка слабых и детских умов, Горль, казалось, вечно была одна.
И это одиночество ее убивало.
В отчаянии она, как тень, притягивалась к любым скоплениям людей и стояла, держась на расстоянии, как ненужный элемент фона. Ей нужно было быть с кем-то, как Куцийи нужно было есть суп, а мне смотреть на небо. Но Горль редко удовлетворяла эту потребность. Вместо любви и общения, она получала неловкость.
Я часто говорила с Сал, Нан и Валире о том, как же жалко смотреть на Горль, говорила, что она есть олицетворение больного одиночества. В ответ же я не получала ни согласия, ни внятного ответа. Всем было плевать. И на личность Горль, и на разговоры о ней. Они давно решили игнорировать ее целиком.
За свою жизнь я встречала и других Горль, таких же несчастных и не способных ни на минуту остаться одни без слез. И при всех моих благих чувствах, во мне кипело недоумение, граничащее с возмущением.
Почему не можете вы остаться с собой? Примите себя наконец, примите свой дом и свое убежище! Зачем вы ищете счастье в других, идиоты? Когда вот оно, здесь, перед вашим носом! Когда вы поймете, что вам достаточно себя?
Я знаю, о чем говорю. Я нередко оставалась одна, и пусть услышать эти несчастные: это были одни из лучших часов моей жизни!
Персиа и Нула тем временем завершали рассказ о своих скитаниях по близлежащим горам и деревням и тех ночах, когда им приходилось спать и искать энергию в виде пищи на пустом, безжизненном берегу. Они рассказывали, какие медузы на вкус, насколько тошнотворны рыбные соки и как холодно, несмотря на дневную жару, становится после заката. Персиа говорила, как им приходилось лежать друг на друге, чтобы делиться кожным теплом, на пепелище богом созданного костра.
