Маленькая гостья глядела хмуро, ничего не ела. То ли от обиды, то ли от боли: губы ее были разбиты и вспухли, а на скуле разлился синяк. Все знали: от удара кулаком в лицо. Увернулась девчушка, вскользь пришелся удар, по скуле, не то и зубы ей бы вынесло. Знали люди и другое: то был княжий кулак. Разозлился Горимир, когда девчонка попыталась сбежать. И ведь хитра до чего: не со двора побежала, ее бы на воротах сразу поймали, а попробовала затесаться среди челяди. Пир готовили, много было чужих челядинцев, от бояр присланных помочь. Не девчонка, а лисица! И скрылась бы, переждала погоню, да чужеземец пошел за нею, как по следу, сыскал, представил пред княжьи очи да под княжий гнев…
Слуги, обносившие гостей яствами и вином, были бледны, старались быстрее сделать свое дело и выйти из трапезной.
Князь через голову Василисы спросил Чужанина:
– Думаешь, придет?
Чужанин ответил скучным, пыльным, серым голосом:
– Придет, и скоро. Наверняка знает, что я могу сделать с девочкой в полночь.
Василиса не вздрогнула при этих словах. Так и глядела куда-то мимо блюда с жареным лебедем.
– А я так думаю, не придет, – рассудил Горимир. – С чего это она ради чужой девчонки вылезет из чащобы? Неужто другую сироту не найдет?
Так же равнодушно, не пытаясь убедить князя, Чужанин ответил:
– Мать может не прийти за ребенком. Брат может не прийти за сестрой. Но наставник всегда придет за учеником. – И обернулся к Василисе. Сказал голосом сладким да мягким, словно медом плеснул: – Не бойся меня, маленькая.
Василиса разомкнула распухшие губы и сказала так звонко и четко, будто слова не причиняли ей боли:
– А чего мне тебя бояться? Пусть тебя тот боится, у кого бабушки нет!
Князь Горимир расхохотался, словно приглашая и гостей посмеяться над наивностью ребенка. Но фальшиво звучал смех, никто из дружины не поддержал его. Молчали даже те, кто всегда угодливо хихикал над княжьими шуточками.
Дружинники (да и сам князь, чего уж там!) понимали: бабушка бабушке рознь.
Не про каждую бабушку рассказывают страшные сказки.
Не каждая бабушка в ночи проносится меж землей и облаками в тяжелой ступе, заметая след помелом.
Не каждая бабушка может свистом призвать на свою поляну и зверей рыскучих, и птиц летучих, и гадов ползучих.
Не каждая бабушка железными зубами перегрызет хоть дуб, хоть березу, хоть горло врагу. И никому из тех, кто невесело пировали в трапезной, не хотелось, чтобы это было его горло. А потому все тревожно поглядывали на маленькое оконце, за которым сгущались сумерки, и с тоской ждали темноты.
Но она появилась еще до ночи – крепкая бабка в кацавейке мехом наружу, темной рубахе, потрепанной юбке и мужских поношенных сапогах. И ждали ее – а не заметили, как вошла. А когда заметили… нет, не прошел шепоток вдоль стола, все онемели, забыли потянуться к шлемам и мечам.
Вслед за бабкой в светлую трапезную вползли сумерки, заклубились у входа, свились в странные фигуры: не то звери, не то птицы. Потянуло лесной прелью, болотной тиной, мокрой шерстью.
А старуха сказала твердым, звучным голосом:
– Княже, не загостился ли у тебя мой приемыш? Мала она еще с мужиками на пирах гулять.
Князь молчал, как и все. А Чужанин поднялся на ноги. Глянул на стоящую у дверей старую женщину. Покачал головой:
– Так это тебя все боятся? Что ж, в лесу ты, может, и грозна. А сейчас – не страшнее нищенки. Но я не подаю милостыню!
Он вскинул руку раскрытой ладонью вперед. С ладони сорвалась молния – и ударила в старуху.
Василиса вскрикнула. Разом шумно вздохнули дружинники.
Старуху отшвырнуло к стене, ударило о бревна. Она упала, забилась в корчах, словно ломались кости. Сумрак стал багровым – и в этом жутком свете все увидели вместо женщины росомаху с седой от старости мордой. Маленькие темные глаза горели болью и ненавистью.
Но сумрак развеялся – и перед испуганными гостями вновь была старуха, стоящая на четвереньках и сплевывающая на пол кровь. С трудом поднялась колдунья на ноги. Из уголка рта ее бежала тонкая темная струйка.
– С четырех сторон соберу ворон, – злобно выдохнула она и взмахнула рукой.
С потолка посыпались сухие осенние листья. Они падали, но не достигали пола – на лету превращались в серых железноклювых ворон. Птицы яростно набросились на Чужанина.
– Не на полдень, не на полночь, не на всход, не на закат, а на мясо кровавое, – бормотала старуха, не сводя глаз со своего врага, – на кости белые, на потроха сизые…
Ни князь, ни дружинники не шевельнулись, чтобы помочь Чужанину. А тот не кричал, не пытался закрыть руками лицо, не берег себя. Ловко хватал он ворон на лету за крылья и лапы – и разрывал пополам. Разорванные птицы вновь превращались в сухие листья и падали к его ногам. Вороны нападали всей стаей, клювы метко били в лицо, в глаза, но чужой колдун продолжал без единого звука рвать их одну за другой.
