А наутро на деревню обрушился мор. Обрушился тяжело и страшно, как град, выбивающий посевы. Не в одном доме – во всех разом заголосили по покойникам.
Деревня гибла. Деревня кричала и выла в агонии. И слепо шатался по умирающей деревне кузнец, раздавленный общим горем. Сквозь стоны больных, сквозь рыдания над могилами мерещился ему лязг железа. Он-то знал, кто вершит пир, пробуя новехонькие, не сточенные еще зубы…
Деревня умерла вместе с осенью. В ночь, когда первый мороз сковал грязь в колеях и выбелил увядшую траву, пошли кузнец с мальчишкой-подручным от дома к дому, факелами поджигая соломенные крыши: людям жилье уже ни к чему, а лихоманке незачем давать приют.
А потом они ушли по звонкой, подмороженной, схваченной инеем тропе в далекий город. Оба молчали, чувствуя, как связывает их смутная и горькая тайна.
В мешке у кузнеца, на самом дне, лежала тяжелая монета с обрезанным краем. Была мысль – зашвырнуть ее с размаху в непролазный малинник… да рука не поднялась: золото же!
Еще лежал в мешке громоздкий кузнечный инструмент. Кузнец не подозревал, что тащит его зря: мастерство свое он оставил в спаленной кузнице. Не знал, что отныне клещи и молот будут беспомощно дрожать в его трясущихся руках, что уйдет за гроши то, что делало его хозяином железа и огня, а гроши будут пропиты – лишь бы залить память о пламени над соломенными крышами.
Не знал он и того, что мальчишка-подручный перережет ему, пьяному, горло за ту самую монету – золото же! – а сам прибьется к лихим людям и сгинет, словно и не жил на свете…
Всего этого не мог себе представить кузнец. Зато знал, что отныне и до последнего мгновения жизни будет звучать в его памяти шелест, залетевший из дальней дали, куда нет дороги человеческой душе:
«Сделай-ка ты мне, мастер… железные зубы».
Шел кузнец, молча казнил себя за жадность и трусость и беспомощно думал:
«Эх, надо было назвать ее по имени! Ушла бы, прахом рассыпалась, мороком развеялась…»
Рассказ под Хэллоуин? Всякие духи-призраки, да? Ну, знаю я байку о призраке, охранявшем клад… но кого этим испугаешь? Нас, просоленную матросню? Да мы сами из кого угодно призрака сделаем!
Нет, я про то, что действительно страшно…
Говорила мне гадалка Геката, что в шестой день творения создал господь тварей земных, небесных и морских. (Везде-то она была, сука старая, всё-то она видела, всё-то помнит!) Захотел и дьявол умение испытать. Он тогда еще против бога мятеж не поднял, но дерьма в душонке у него уже хватало. И создал он тварь. Одну-единственную. Но нам, матросам, этого хватает, чтобы костерить дьявола большим и малым морским загибом до тех пор, пока на свете существуют океаны и ходят по ним корабли. Всем нам встали поперек жизни потомки той дьяволовой твари!
Ну, парни уже поняли, о чем я. Конечно, об акулах.
Что призраки? Туман! А вот когда догорали на волнах обломки шхуны «Нож на Испанию»… когда уходили на шлюпке те, кому удалось спастись… когда сгущался вокруг сумрак – наша последняя надежда… Не об испанцах с их пушками думали мы тогда, а о скользящих вокруг треугольных плавниках. Когда я налегал на весло – а оно задевало под водой что-то плотное… или когда днище шлюпки что-то крепко толкало снизу… вот тогда самые отъявленные безбожники припоминали «Отче наш».
И если бы в тот миг к нам через борт шагнул из ночи скелет в треуголке и с абордажной саблей, мы бы сказали ему: «Осторожно, дурак, не раскачивай шлюпку, перевернется же!..»
Сколько существуют корабли и моряки, столько и слагаются истории об акулах. Об акулах-оборотнях. Об акулах, что чуют и ждут крушение корабля. Об акулах, которых колдуны насылают на рыбачьи лодки…
А уж сколько ходит баек про содержимое акульих желудков! Вам расскажут, как свихнулся испанец Хорхе Домингес, боцман «Санта-Розы», когда потрошил на палубе пойманную акулу – и нашел в брюхе серебряный крест, на оборотной стороне которого ножом было вырезано: «Эберардо». Этот крест он купил сыну-моряку, когда провожал юношу в первый рейс. И имя на кресте написал, чтобы ангелы господни не забыли, кого им надо хранить. Боцман зажал крест в руке – и махнул за борт, где кругами ходили товарки пойманной акулы…
Еще я слышал, как француз Пьер Жуайёз нашел в акульем пузе костяную коробочку, в которой оказалась целехонькая колода карт. Сколько Жуайёз ни играл той колодой – всегда выигрывал… Но я так думаю, что был он попросту шулер, а акулу приплел, чтоб не побили.
Но расскажу я вам не то, что слышал от других, а то, что видел сам. Расскажу про Сола Хьюза… Заткнись, Чертяка Хэтч! Да, я знаю, что ты помнишь Сола Хьюза, но если будешь меня перебивать – получишь в глаз. Кстати, джентльмены, это ко всем относится.
Храбрый моряк был Сол Хьюз. Высоченный, рыжий, плечистый. В кабацкой драке орудовал лихо, как будто в абордажной команде, а на абордаж шел легко и весело, как в кабак.
А только был и у бравого пирата свой страх. И я видел, как этот страх родился.
