Недалеко от места, где начинали пахать, густой молодой ольшаник. Ветви молодой ольхи обсыпаны зелеными почками. Они блестят росою. В каплях росы искрится солнце. Почки под солнцем полнеют, наливаются липким соком. На пашню садятся и ходят важные грачи. Над полем поднимаются и падают на землю, рассыпаясь песнями, жаворонки.
Панас прогнал одну борозду и сбросил пиджак, положил его на пашню. Было душно.
В соседней деревне, в самой первой хате по улице, сошлось тридцать два человека. Тот, кто созывал собрание, вынул осторожно из-за пазухи лист чистой бумаги и положил ее на стол.
— Давайте начинать,— сказал он.
— А кто ж нам напишет? — спросил второй.
— Сами, я думаю, напишем. Что ж тут не написать? Напишем...
В Терешкином Броду но дворам торопливо бегали женщины. Забегая во двор, они стучали в окно соседа, звали хозяйку и шли дальше. Скоро возле церкви собралась толпа женщин. Некоторые из них держали в руках палки, другие пришли с лопатами, третьи так, с пустыми руками.
Явился сторож и открыл дверь церкви. За ним пришел высокий, тощий мужчина в старой черной рясе. Человек этот вошел в церковь, прошел к аналою и там остановился. Сторож принес ему с алтаря икону распятого Христа. В церковь заходили женщины и крестились. Человек в рясе поднял над головой икону, благословил ею женщин и начал говорить. Женщины стояли молча и слушали проповедь незнакомого человека...
Сытые лошади идут быстро, и пашня все ближе и ближе подстилается к ольшанику.
— За час допашем,— говорит Панас.
— Захотим, так и раньше еще,— отвечает второй пахарь.
— Раньше нет, коням отдохнуть надо.
Легкий ветер прилетает с поля, приносит приятную прохладу, и от этого легко идти вдоль загона, подставлять ветру вспотевшее лицо...
— Начинаем писать,— говорит крестьянин,— надо ж управиться к вечеру сходить в Терешкин Брод и условиться.
— Начинаем.
Люди разных возрастов, разные сами, столпились у стола, смотрят на чистый лист белой бумаги. Тот, который вынул бумагу из-за пазухи, сел за стол, взял в руки карандаш.
— Как это начинать вот только? Мне бы только начать, а там уже напишу.
— А что начинать? Куда пишешь? В колхоз. Вот и начинай с этого, что пишешь в колхоз «Парижскую Коммуну» такому-то...
— Правильно, так и буду писать. В колхоз «Парижскую Коммуну» от бедноты и середняков деревни Цингели в числе тридцати двух человек...
Крестьянин склонил набок низко над столом голову и большой морщинистой рукой водит по бумаге карандаш. Из-под карандаша выходят неровные буквы, и неровно кладутся на белый лист друг за другом слова...
Из церкви вышел и направился в поле, впереди толпы женщин, высокий худой человек в рясе. В руках он несет, держа перед собою, икону распятого Христа. Христос на кресте склонил мертвую голову. С его рук и ног, прибитых к кресту гвоздями, капает кровь. Вокруг головы Христа круг желтой позолоченной бумаги. Стекло иконы и вся она, сделанная из жести и меди, и позолоченный круг сверкают на солнце. Человек в рясе машет иконой и поет. А за ним через поле туда, где ольшаник, идут женщины, пьяные от слов этого человека, от песен его молитвенных и запахов весенней земли...
Кладутся друг за дружкой слова на чистой бумаге, и лист этот перестает быть только бумагой, он становится частью всех этих людей, плотно сошедшихся вокруг стола. Устами этих людей говорит бумага:
«...Мы почти все были на фронтах, воевали в старой армии, воевали с белыми, походили по белому свету, насмотрелись всякой жизни, свое видели, чужое, всего натерпелись от панов разных и офицеров, да только нигде мы не видели жизни такой, о которой говорили нам на фронте, за которую мы боролись против белых. Слова те в груди нашей, и будут они жить пока не высохнет грудь наша, потому что кровью восприняты эти слова. Мы не должны так оставить то, за что шли на фронтах...»
Панас увидел толпу и впереди человека с иконою, оглянулся на товарищей.
— Опять к нам с иконою идут,— сказал он.
Товарищ сразу остановил коня, глянул на толпу.
— Чтобы худого ничего не было,— испуганно сказал он.— У тебя ничего нету на случай, если драться начнут?
— Ничего. А ты думаешь, они драться начнут?
— А чего ж они?
— Пугают. Зацепить — не зацепят.
Опять погнали коней.
Махая перед собой иконой, идет впереди женщин человек в черной старой рясе. За ним в рестрепанных под ветром одеждах идут женщины. Панас правит плугом и посматривает на женщин, хочет угадать, зачем идут они...
«... Мы много думали, беседовали между собой и теперь убедились, что только этим путем мы придем к лучшей жизни, к счастью своему. Мы, тридцать два бедняка и середняка, собрали всех наших коней, коров, инвентарь и семена, и другое свое имущество...»
У женщин, видит Панас, лица возбужденные, озверелые. В руках они несут палки, лопаты. Уже совсем они близко. Человек в рясе махнул иконою накрест и закричал:
— Пусть исчезнут с лица земли твоей нечестивцы!..
Грубый крикливый голос его нарушил покой поля.
За ним разными голосами закричали женщины.
