- Вставай, Белл. Она исчезла, черт возьми!
Это сказал Матушка, ворвавшийся в хижину.
- Что? Что происходит?
- Она забрала мою лошадь, черт возьми. Она забрала треклятого чалого.
- Как...?
- Мою лошадь и "Bинчестер" Харта. Снаряжение и седло тоже.
Он пинком отбросил ее одеяла в угол.
- Это сделала девушка?
- Господи, Белл. О ком, черт возьми, ты думаешь, я говорю? О мексиканке! Чертова женщина!
Я не мог поверить, что у нее хватило сил оседлать лошадь и ускакать. Не с такими ранами. Потом я вспомнил, что видел прошлой ночью.
- Где Харт?
- Снаружи. На твоем месте я бы проверил свою одежду, посмотрел, чего не хватает. Ты у нас самый маленький, и я сомневаюсь, что она ускакала отсюда голой. Мне нравился этот конь, черт возьми.
Он был прав. В моем рюкзаке не хватало рубашки и брюк. Не самое лучшее из того, что у меня было, но и не самое худшее. Это было ничто по сравнению с лошадью Матушки или винтовкой Харта, но и этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя преданным ею. Если бы она попросила, я бы отдал их добровольно. Но она не попросила.
Харт сидел на крыльце в сапогах и теплых кальсонах, курил сигарету и вертел в руках кости. Я сел рядом с ним с чашкой кофе, глядя в загон на двух новых беспокойных мустангов. День уже был жарким и ясным. Я прихлебывал кофе и думал.
- Прошлой ночью, Харт? У костра?
- Да. А что?
- Черт, да откуда мне знать. Даже не знаю, что сказать. Это было просто потрясающе, ты не находишь? Она...
- Она исцелялась, Белл. Исцелялась по старинке. Как тебе это понравилось?
- Если честно? Мне
Он улыбнулся, но в его улыбке не было ни капли юмора.
- У тебя хорошие инстинкты, сынок. Если у тебя когда-нибудь будут серьезные отношения с мексиканкой, держись за эти инстинкты крепко.
Он встал, выбросил сигарету и повернулся к хижине.
- И что мы будем делать?
Он остановился, и, казалось, на мгновение задумался.
- Ну, у Матушки есть другие лошади, а у меня
Я подумывал о том, чтобы предложить ему свою винтовку. Так сильно мне не нравилась перспектива этого предприятия. Но я этого не сделал.
Мы ехали по ее следам все утро и в полдень, мимо цветущей юкки и "масляной древесины"[11], колючей груши и высокого сагуаро, через густой кустарник, по траве и совиному клеверу. Мы видели пару рогатых зайцев в период течки и ястребов, пролетающих над землей. На сухой пыльной местности ее следы были очень четкими. Для Матушки и Харта, если не для меня.
- Скажи мне, какого черта она это сделала? - спросил Матушка.
- Матушка, ты же знаешь, какого черта, - сказал Харт. - Возвращается туда, откуда пришла.
Уже поздним вечером мы нашли ее, прислонившуюся к корявому дереву, с привязанным рядом чалым и "Bинчестером" Харта, лежащим у нее на коленях. Она выглядела плохо, измученной - почти так же, как и тогда, когда мы впервые ее увидели, - и некоторые ее раны снова начали кровоточить под моей рубашкой и повязками Матушки. Она ничего не сказала, когда мы остановили лошадей, и только свирепо смотрела на Харта, наблюдая, как он слез со своего черногривого коня, подошел к ней, взял винтовку и засунул ее в ножны, а затем наклонился к ней и крепко сжал ее лицо в ладонях.
У нее там был глубокий порез, и ей, должно быть, было очень больно, но она ничего не сказала.
- Ты должна кое-что вспомнить, женщина, - сказал он. - Твоя подружка умерла на мне прошлой ночью. Это имеет для тебя значение? Тебе есть до этого дело? Не думаю. Значит,
Он сжал сильнее. Кровь просочилась сквозь повязку под его большим пальцем.
- Эй, Харт, - сказал я. - Боже, Харт!
Она была воровкой, но ей было больно, и она была женщиной, и я уже почти спустился со Сьюзи, когда Матушка протянул руку и остановил меня.
- Оставь, сынок.