Любой другой человек на месте нашей мамы давно отчаялся бы — сама стихия ополчилась против нас. Не такова, однако, наша мама, ни за что не признает свое поражение. Вот уже целая неделя, как торчим мы на пороге нашей прокопченной кухоньки, вырядившись в лучшую одежду, и смотрим на двор, а там льет и льет дождь, прямо стеной стоит; мы уж и позабыли, когда его не было. Мама ждет терпеливо. Похоже, если б дождь зарядил на сорок дней, как при всемирном потопе, она бы и его пересидела, а едва подсохла б земля, она как ни в чем не бывало пошла бы к автобусной остановке. Не зря же она соседкам уши прожужжала, как поедет на рождество в столицу. Застрять теперь в деревне — этого ее душа не вынесет! «Что хотите со мной делайте, но мы на рождество здесь не останемся! Слышите, не останемся!» — восклицала она так часто, что я уже начинал опасаться, не сошла ли она с ума.
Иногда, набрав полную грудь воздуха, она выбегала за порог и на минуту скрывалась за углом. Возвращалась промокшая до нитки, долго сушилась у огня… Когда мне тоже нужно было выйти, я всегда спрашивал Рудо, мою сестренку, не пойдет ли она за компанию. Рудо вертела головой. Но только я возвращался и согревался у огня, Рудо начинала ныть:
— Мама, хочу пи-пи…
Мне уже надоело злиться. Я поднимался как заведенный, брал сестренку за руку и снова выходил под дождь. Я стоял отвернувшись и поторапливал ее, но Рудо такая копуша!..
На третьи сутки наша одежда так провоняла дымом, что мы, наверное, могли бы найти друг друга и в кромешной темноте — по запаху… Наконец терпение у мамы лопнуло. На шестой день она растолкала нас до свету и сурово скомандовала:
— Умываться! Живо!
Пошатываясь со сна, мы оделись, побрызгали студеной водой на лица, с трудом впихнули в себя завтрак — холодную тыкву.
— Ну, пошли!
— Но ведь дождь, ма! — сказал я.
— По-твоему, я слепая? — бросила она в ответ.
Я ничего не ответил. Рудо разревелась. Никто из нас не обратил на нее внимания. Мать заперла нашу лачугу, и мы, поскальзываясь в грязи, зашагали к автобусной остановке. Я тащил тяжеленный чемодан и сумку с парой тыкв и пакетом маисовой крупы. Мать несла за спиной еще одну мою сестренку — Румби, и большой узел на голове, а свободной рукой волокла за собой упирающуюся Рудо. Так для нас началась суббота.
Мы, спотыкаясь, брели во мраке, озаряемом изредка молниями; наши плащи из тонкой шершавой клеенки издавали жутковатые звуки, казалось, это коровы жуют в темноте свою жвачку; обувь наполнилась липкой, хлюпающей грязью. Мать то и дело издавала странные ликующие возгласы:
— Вот соседушки удивятся! Придут, а нас нет! Так рты и разинут.
Чудачка! Кому какое до нас дело? От холода я онемел, и слава богу, — а то сказал бы вслух то, что вертелось на языке: «Мама, ты сумасшедшая! Ты спятила!» Тогда не миновать бы мне оплеухи.
— Ну вот! Я же говорила, что дойдем!
Я дрожал как мокрый котенок — какая уж радость! Мы стояли под навесом у магазина, — здесь останавливался автобус. Часа два, наверное, сюда добирались. Я бросил взгляд на ботинки — мои единственные ботинки! — и мне плакать захотелось. Облепленные грязью, они стали похожи на кувалды.
— Не расстраивайся. — Мать улыбнулась, потрепала меня по мокрым волосам. — В городе новые купим. — Потом прибавила непривычным для меня тоном: — А ты, сынок, становишься мужчиной… Вон ты какой у меня сильный! Молодчина!
Мама и раньше иногда так говорила, но сейчас она, кажется, и вправду так думает! Меня охватило незнакомое приятное чувство… Скоро подъехал автобус с зажженными фарами, и мы с матерью опять вышли под дождь, подали кондуктору на крышу вещи. Потом уселись на свободные места и поехали. В автобусе было тепло, накурено и приятно, и мы повеселели, принялись болтать — о нашей столице Хараре и, конечно, об отце.
Несколько времени мы ехали беззаботно, пока вдруг не почувствовали, что катим под гору слишком медленно. В автобусе поднялся шум, из которого выделялся только громкий голос кондуктора. Люди пытались разглядеть что-то впереди, но сквозь запотевшие, мутные от дождя окна почти ничего не было видно.
— Что? Что такое? — спросили несколько человек из тех, кто вроде нас зазевался.
— Моста не видно — вот что, — ответил кондуктор. — Как теперь перебраться на тот берег?
И только тут до меня дошло, что гул в автобусе, который я поначалу принял за голоса пассажиров, — это вовсе не голоса, и он уже давно нарастает.
— Черт побери… река… — прошептала мать досадливо, словно вспомнила что-то очень важное.
— А что река? — спросил я.
Автобус в этот момент неуклюже, сантиметр за сантиметром, совершал крутой поворот. Гул постепенно перерастал в рык, в котором окончательно потонули и шум мотора, и голос кондуктора.
— А то, что разлилась! — прокричала мама. — Нам теперь на другой берег век не переправиться. — Автобус остановился. — Ха! — Мама издала свой любимый презрительный смешок. На сей раз он означал, что ничего другого от автобуса она и не ждала.