Не знаю, как так получалось, но я почти всегда находила общий язык с обслуживающим персоналом. Возможно, потому, что замечала этих "невидимых" людей и никогда не считала зазорным первой поздороваться, перекинуться парой слов. Вот и с тетей Зоей мы быстро поладили. В первый день, услышав из моих уст слова приветствия, она проводила меня недоуменным взглядом, уже успев наслушаться о моей "родословной", о которой шептались в каждом углу. На второй - неуверенно кивнула в ответ. На третий - сама не заметила, как пожаловалась на пациентов из педиатрии, неизменно оставляющих органические следы в туалетах, а заодно на собственного внука, которому осенью в первый класс идти, а он буквы забывает. На четвертый - подсказала, что к Анатолию Львовичу - правой руке "Семеныча" лучше не соваться, пока тот не пообедал. Зато на сытый желудок, можно смело идти с просьбами, любую бумажку подмахнет, не вчитываясь. Еще через пару дней я знала о семейном положении всех сотрудников реанимации, некоторых особенностях их характеров, любимых и нелюбимых темах в разговорах.
Вторым моим помощником, что, собственно, неудивительно, стала медсестра Люба Трофимова, поившая меня чаем по ночам в этом самом отделении около шести лет назад. К моему стыду, я потеряла связь с Любашей, с того дня, как она сообщила о смерти Вари. С другой стороны, какие у нас могли быть точки пересечения?
- Тсс! - приложила она палец к губам, когда мы столкнулись в коридоре, и проговорила шепотом. - Дежурю ночью. Приходи, обсудим план военных действий.
Любина помощь и психологическая поддержка оказались неоценимыми. Она возвращала на место документы, вылавливая их в самых неожиданных местах, скидывала смс-ки, сообщая, где прячутся "партизаны" - в смысле, нужные мне доктора, а заодно и места дислокации главного противника, дабы избегать открытого огня. В итоге работа продвигалась, пусть медленно и с небольшими срывами.
- Ненавижу! - шепотом ругалась я в одну из ночей, когда обнаружила, что пациенту, родных которого мне с неимоверным трудом удалось уговорить на экспериментальное лечение два дня назад, до сих пор не начали вводить препарат. - Мы же пытаемся добиться одного и того же! Зачем ставить палки в колеса?!
- Не сердись, Сань, - пыталась утихомирить меня Люба, подсовывая в руку красную в горошек чашку с какао. - Семеныч - он, правда, нормальный мужик. Просто все пять лет, что тут работаете, постоянно конфликтует с начальством, а ты под обстрел попала.
- Неудивительно, - проворчала я, вдыхая аромат любимого с детства напитка. - Он кого хочешь до ручки доведет.
- Да не со зла, говорю ж тебе! - вспылила Люба, стукнув ладонью по столу. - У него тоже на уме эксперименты всякие. Твердит, что есть способы безнадежных больных из комы выводить, но руководство не дает добро на испытания. А тут ты появляешься со своими исследованиями. От горшка два вершка, уж извини за выражение, а перед тобой расшаркиваются и ему велят делать то же самое. Ты бы тоже не обрадовалась.
- А что за эксперименты? - подалась вперед я. Еще бы! Зазвучала одна из моих "любимых" тем.
- Да шут его знает, - отмахнулась Люба. - Я не вникала, хотя чует мое сердце, он их в тайне проводит. К одному больному в последнее время зачастил, к Макарову из 341-ой. Стоп! - Любаша звонко хлопнула себя по лбу. - Сань, я этого тебе не говорила, поняла?
Я энергично закивала, прикладывая руки к груди, мол, не подставлю ни в жизнь!
Однако Любины слова меня заинтересовали неимоверно. И назавтра, раздобыв карту Макарова Максима Ивановича 27 лет отроду, принялась изучать историю болезни. Она оказалась банальной и глупой. Травму головы, приведшую к коме, пациент получил во время пьяной драки в баре.
Интересно, почему Кондратьев заинтересовался именно этим больным? В отделении таких сейчас около десятка. Ведь судя по карте, шанс, что Макаров очнется, фактически нулевой. Хотя Люба ясно сказала - моему нелюбимому доктору нужны именно "безнадежные". Что же это за исследования, вот бы узнать! Только учитывая наши "сердечные" отношения с завотделением, скорее посреди лета снег пойдет, причем, яркого розового цвета, нежели я получу ответы на вопросы.
Но на разведку я все-таки решилась. Поздним вечером, когда основной персонал покинул здание, а дежурные ушли пить чай, я проникла в 341-ю палату, дабы лично взглянуть на особенного пациента.
Ничего интересного я, разумеется, не разглядела, хотя пялилась то на Макарова, то на приборы минут пятнадцать. Парень, как парень. Вполне хорош собой, хотя и не в моем вкусе. Тонкие губы, безвольный подбородок. Лежит себе тихо, подключенный к машинам, не фиксирующим каких-либо необычных показаний. Стандартные цифры, говорящие лишь о том, что жить пьянице-драчуну осталось, скорее всего, недолго.
