Фрост, пошатываясь, поднялся и сошел с крыльца. Минуту он молчал, глядя перед собой, затем обернулся к Кэмпбел:
— Вы считаете, что все, чем мы занимались, было напрасно?
— Не знаю, — ответила она. — Я пыталась понять это, но к ответу не пришла. Может, и не приду. Я знаю только, что жизнь никуда не исчезает, не гасится и не задувается как свечка. Смерть — это только превращение. Жизнь остается, но становится другой. Точно так же как материя становится энергией, а энергия — материей.
— Значит, мы идем все дальше и дальше?
— Кто «мы»?
Да, верно, подумал Фрост.
Что такое «мы»? Кроха сознания, возомнившего себя противостоящим холодной безбрежности безразличного к ней космоса? Крупинка, решившая, что она что-то значит, когда не значит ничего! Маленькое дрожащее «я», которое думает, что вселенная вращается вокруг него, хотя та не имеет и понятия о нем?
Нет, совсем не так, решил Фрост. Потому что если ее слова верны, то каждое такое «я» и есть основа мироздания, его цель и назначение.
— Что вы думаете делать со всем этим? — спросил он вслух.
Она пожала плечами:
— А как по-вашему? Что станется с Нетленным Центром, если я опубликую свои результаты? Что будет с людьми?
— Не знаю.
— Что я им скажу? Не больше чем сказала вам: жизнь продолжается, она не может исчезнуть; она столь же вечна, как пространство и время, потому что вместе с ними образует основу мироздания. Только это — жизнь бесконечна, и никаких конкретных надежд и обещаний. Я не могу даже сказать им, что смерть — это, кажется, лучшее, что произойдет с нами.
— Это правда?
— Я бы очень хотела так думать.
— Но кто-нибудь другой, лет через двадцать, через пятьдесят, даже через сто, докопается до того, что обнаружили вы. Нетленный Центр уверен, что вы что-то нашли. Они знают, что вы работали с гамалийской математикой, и усадят толпу людей заниматься тем же. И кто-то из них непременно разберется.
Мона Кэмпбел спокойно сидела на ступеньках.
— Что же, — сказала она, помолчав. — Вот они пускай и говорят. А я не могу представить себя в роли такого героя, который единым махом перечеркивает все, что человечество воздвигало две сотни лет.
— Но вы же замените это новой надеждой! Вы только подтвердите истинность того, во что человечество верило века!
— Поздно. Мы уже кроим собственное бессмертие, свою вечность. Оно у нас в руках. Как теперь заставить людей отказаться от него?!
— Поэтому вы и не возвращаетесь? Не потому, что не хотите сказать людям, что путешествия во времени невозможны, но потому, что тогда они узнают, что жизнь и так вечна, без всяких выдумок?
— Конечно, — вздохнула она. — Не могу же я превратить человечество в сборище дураков.
Огден Рассел наткнулся на что-то, похожее на камень, и прекратил копать. Копал он руками и глубокую яму выкопать не мог. Доконает его в конце концов этот крест.
Он распрямился — края ямы доходили до бедер. Он взглянул на лежащий крест — да, яма явно маловата для него, нужно раза в два глубже хотя бы. Опять надо отступать на несколько футов в сторону и приниматься за дело снова, потому что если он и выкопает валун, то как вытащит его наружу?
Рассел устало прислонился к стенке, лягнул камень пяткой и тут сообразил, что препятствие не слишком-то похоже на валун.
Он удивленно хмыкнул. А что же это, если не камень? Рассел присел на корточки, скорчился в тесном пространстве и ощупал странный предмет. Какая-то явно плоская поверхность. Он надавил — пружинит.
Озадаченный, он торопливо выгреб несколько горстей песка и обнаружил, что ниже предмета копать он может совершенно свободно.
Порылся еще, нащупал края предмета, ухватился за них и изо всех оставшихся сил, насколько позволяло неудобное положение, дернул. Предмет, который он было принял за камень, подался вверх, и Рассел увидел, что это изъеденный ржавчиной кусок металла.
Под ним открылась полость, из которой выглядывали пожелтевшие свертки.
Рассел взял в руки один. Бумага была старой, ломкой и рассыпалась от прикосновения. В его руках оказался необычайно изящный предмет, украшенный тончайшей резьбой.
Выпрямившись, он подставил его под луч солнца и увидел, что держит в руках пластину гравированного нефрита. На синевато-зеленом фоне плыл белый карп, каждая чешуйка его была верхом совершенства. Рука Рассела задрожала.
Перед ним была красота, сокровище и — если остальные свертки содержали в себе такие же вещи — перед ним было богатство, о котором и мечтать-то могли не многие.
Рассел осторожно положил пластину на песок и наклонился, чтобы достать остальные свертки. Так на песке оказалось около двух дюжин пластин.
Он смотрел на них, сияющих в солнечном свете, туман застилал ему глаза, а слезы текли по щекам.
Неделями он молился, неделями страдал, питался моллюсками, которые вызывали в нем отвращение, мерз, стирал в кровь колени, а все это время под его ногами лежало сокровище — таинственный клад, который ждал и дождался своего часа. А если бы он не стал копать новую яму для креста?
