Помимо мпафу здесь есть несколько других деревьев, совершенно для меня новых; одно из них имеет мягкую плотную древесину, из которой местные жители делают красиво отделанные чаши. Человек, которого я наблюдал за этой работой, свалил два или три дерева и разделал их на колоды примерно той же длины, что диаметр ствола, то есть от одного до двух футов. Их он расколол на половинки и очень острым маленьким одноручным скобелем превратил в чаши столь правильной формы, как если бы он был квалифицированным токарем. На этой стадии изготовления чаши протирают грубым листом, который отвечает назначению наждачной бумаги, пока совершенно не загладятся следы скобеля. Во многих случаях края закругляются ножом, а иногда на чаше вырезают также узоры. Завершающий штрих — окраска внешней стороны темно-красным цветом; когда чаша новая, это эффектно контрастирует с белизной внутренней стороны. Но по мере употребления они становятся совершенно черны от грязи и жира.
Я видел также особой формы деревянный барабан, выдолбленный из солидной глыбы дерева; внешняя сторона была отформована скобелями вроде тех, что употребляются при изготовлении чаш, а внутренняя — долотообразными кусками железа с деревянными рукоятками в три фута длиной.
Мы прошли через много участков густых, с переплетенными растениями джунглей. Лианы — это в основном каучуковые лозы со стеблями толщиной в бедро[166]. Вырубая их, чтобы расчистить проход, мы основательно измазывались соком, которого очень много. Пожалуй, здесь легко собрать достаточно каучука, чтобы обеспечить потребности цивилизованного мира.
Все деревни имеют хижины фетишей с маленькими резными идолами, под чьим покровительством, как считается, находятся деревни, а на полях помещены более грубые идолы, чтобы присматривать за посевами. Идолам часто делают подношения из помбе и зерна. По случаю же жатвы или посева для них иногда расщедриваются на козу или курицу.
Последний переход перед прибытием в деревню Пакванивы был одним из самых изматывающих и трудных, какие я до того времени испытал. Дорога шла по сменявшим друг друга небольшим холмам, а солнце палило с безоблачного неба. Жар иссушенной земли обжигал мне ступни через ботинки, вязаные чулки и носки. Каждый вдох напоминал вдыхание дыма из раскаленной печи. При входе в селение я был в полнейшем изнеможении от жары и жажды, и страдания еще увеличивались из-за людей, толпившихся, чтобы на меня поглазеть.
Вода казалась недоступной. Но в конечном счете через толпу протолкался какой-то сердобольный старик и вручил мне полную калебасу; если я когда-нибудь благословлял человека, то именно его. Одним глотком я осушил калебасу, какой она ни была большой, и дружественный старый туземец послал за добавкой. А когда я ему предложил за его внимание и заботу небольшой подарок бисером, старик отказался принять какое бы то ни было вознаграждение.
В селении Пакванивы я услышал, что крупный караван под предводительством Муиньи Хасани дожидался нас в нескольких днях пути впереди. И хоть я не имел желания к ним присоединяться, лучше было подчиниться, дабы избежать противодействия с их стороны.
Люди, нанятые в Мекето, отказались идти с нами дальше, прочие же туземцы не проявляли желания помочь. Так что я раздал в виде платы еще два тюка с бисером, лишь бы только их не бросать из-за отсутствия носильщиков. Другие мои спутники симулировали нездоровье, а Бомбей с Билалем, вместо того чтобы хоть самую малость помочь мне, всегда готовы были ставить преграды на моем пути в тщетной надежде заставить меня повернуть обратно и отказаться от экспедиции.
Саид Мезруи «побратался» с Пакванивой, и
Пакваниву я нашел сидящим снаружи дома и наблюдающим за раскраской лба своей жены; и было сие, по-видимому, серьезным делом. Художник, приготовив на масле разные краски (каждую на отдельном листе), наносил их ножом, а затем тщательно соскабливал края пятен разных тонсхв, пока цвета не становились совсем «верными» и не образовывали требующийся узор.
Покончив с этим, Пакванива пригласил меня в свою хижину, которая имела около 20 футов на 20
