– Пусти, касатка, переночевать; вымокли все! – забасил Верстан, оглядывая быстрыми глазами внутренность избы.
– Где тут с вами возиться! самим тесно!
– Пусти, родная, – пристал Верстан, – мы, пожалуй, не даром: по копеечке с человека положим; нас четверо; пусти только… хлеб свой… деньги хошь сейчас отдадим, коли не веришь…
– Пусти, тетенька, – подхватил козлячий голос, – четыре человека, стало, два гроша-куча хороша!
Тимофей дернул жену за рукав и отвел ее в сторону.
– Вот ведь ты какая! – шепнул он тоном упрека и как бы поддразнивая ее, – сама ругаешься, говоришь: такой я сякой, а сама что делаешь?.. Все через тебя выходит… Четыре копейки дают – не пущаешь… Завтра бы деньги-то Карпу отдал… А все я во всем виноват… То-то же вот и есть! – добавил он с выражением, которое ясно показывало, что он верил в дельность слов своих.
Катерина только плюнула и пошла убирать со стола. Но Лапша не обратил на это внимания. Чтоб окончательно доказать жене несправедливость ее обвинений и показать себя перед нею деловым, заботливым хозяином, он направился к окну и начал даже торговаться с нищими; но так как ему не уступали, и, в сущности, его не столько занимала прибыль, сколько появление новых лиц, беседа с ними и сладкая перспектива высказать им несправедливые гонения судьбы и людей, он тотчас же согласился на все.
– Ну, да полно вам тут, о чем говорить! словами воздуха не наполнишь! Коли пущать, так пущай!.. Дождик идет!.. – нетерпеливо крикнул козлячий голос, и лицо Фуфаева, вымоченное дождем, показалось за плечами Верстана.
– Отгони-ка поди собаку-то… так и рвет, проклятая! – сказал Верстан.
– Сейчас; ступайте к воротам! – возразил Лапша, захлопывая окно.
– Вот ведь всегда так: во всем я помеха, – подхватил он, останавливаясь перед женою и высоко приподымая брови, – и такой я и сякой… а что, кабы не я теперь?..
– Ну, хорошо, хорошо! – с досадою перебила Катерина, поворачиваясь к нему спиной.
– Да, теперь хорошо; то-то же вот и есть! – произнес Лапша с выражением полного сознания собственной правоты своей.
Но в эту самую минуту в воротах раздался страшный стук, и Лапша торопливо заковылял к двери. Минуты три спустя в сенях послышались голоса, шум шагов, и нищие, предводительствуемые хозяином, вошли в избу.
С появлением нищих, которые посреди окружавшего их сумрака принимали вид каких-то пугал, мальчуганы Катерины побросались с лавок и побежали к матери. Только Петя и старшая сестра его, Маша, остались на местах своих; они оглядывали гостей любопытными глазами.
– Здорово, хозяйка! – пробасил Верстан, отряхивая мокрую свою шапку.
Вместо ответа Катерина принялась с сердцем кричать на детей, жавшихся у ее понявы.
Фуфаев между тем велел своему мальчику вести его к хозяйке. Положив руку на плечо ребенка, он пошел вперед, оставляя на полу следы воды, которой пропитаны были его лохмотья.
– Чего лезешь? – крикнула Катерина, бросая ухват в угол печки, – чего надо? – подхватила она еще нетерпеливее и сделала движение, чтоб оттолкнуть мальчика, но жалкий, изнеможенный вид Мишки[33] обезоружил ее.
– Здравствуй, хозяюшка! – трещал между тем Фуфаев, моргая белыми глазами, – здравствуй со хозяином своим, малыми цецеревятками, со всем домом на многие лета! Дай бог коровкам твоим кажинный день доиться, овцам кажинный день стричься, одежде не изнашиваться, стенам не…
– Ладно, ступай только назад, в сени: там и отряхивайся! – перебила Катерина, сердито оглядывая слепого.
– Это ты насчет воды, касатка, что водой пол вымочил? – подхватил Фуфаев, – ты на это не серчай: вода, слышь, благополучие – право, так! Вот я тебе скажу…
– Оставь, хозяйке не до нас; полно врать-то! – проворчал Верстан, дергая его за рукав, – врал, врал, да и к ужину оставил…
– А то как же без ужина-то? – неожиданно воскликнул Фуфаев.
Он отстранил рукою Мишку, который служил предметом особенного любопытства для Пети; потом ухватился ладонями за колени и принялся отвешивать хозяйке низкие поклоны.
– Хозяюшка, матушка, голубушка! Взмилуйся, касатка, дай поужинати! Многого не спросим: что хошь давай – не бросим! – присовокупил он вдруг шутовским тоном, который редко покидал его. – Нам хоть щи, больше не ищи! Не о себе хлопочу, матушка: мне что? А вот с нами сидит богач один, капиталы свои имеет… знамо, богачи уже все набалованные, без ужина никогда не ложатся… Дядя Мизгирь, где ты?..
– Чего тебе, бешеный? чего надо?.. – злобно проворчал старик сквозь беззубые свои десны.
– О нем, примерно, хлопочу, – подхватил Фуфаев, – сама суди, касатушка, как ему без ужина-то быть – а?.. Никаким манером нельзя!.. Ослободи горшки из неволи – за тем пришли… Знамо, касатка, живой человек живое и думает!.. Эх, щами-то как знатно попахивает! – насмешливо заключил он громко, обнюхивая воздух.
Но Катерина обманула ожидания слепого: шутовские выходки Фуфаева, вместо того чтоб смягчить ее, казалось, еще больше ее раздражали.
