Долго шли они оврагом и еще дольше шли полями. С каждым шагом вперед Лапша делался беспокойнее и молчаливее; ребенок, напротив, не переставал, скакать и болтать без умолку.
– Где ж, батя, лес-то? – спрашивал он время от времени.
– Не видать еще; скоро будет видно…
Они перешли старую черневскую дорогу; местность пошла скатом, и перед ними открылся лес. Косые лучи солнца, которое клонилось к горизонту, обливали золотым блеском бескрайные поля, слившиеся во все стороны; один только лес, изгибавшийся острыми углами и глубокими впадинами, представлялся темным, мрачным пятном посреди сиявшей окрестности. Тимофей и маленький сын его не замедлили достигнуть опушки и вскоре совершенно скрылись из виду.
Светлая майская ночь сменила уже сумерки; небо усеяно было звездами, и окрестность постепенно освещалась серебристым блеском месяца, который всплывал над темным горизонтом, когда Лапша снова очутился на лугу. Первый человек, который увидел его, была та самая востроглазая, тараторливая бабенка, слывшая в Марьинском первой запевалкой и хороводницей. Она выбежала на луг выкликать телку, которая нигде не отыскивалась, и прямехонько налетела на Тимофея.
– Ох! – пронзительно вскрикнула она, откидываясь в сторону; но испуг ее прошел мгновенно, как только всмотрелась она в черты мужика.
– Фу, как ты меня испугал! Я думала, и. бог знает кто! – заговорила она, поглядывая на Тимофея, которого месяц целиком освещал, с головы до ног, – батюшки! да ты никак хмелен? И то хмелен!.. Где это тебя угораздило? – примолвила она со смехом.
Тимофей действительно качался из стороны в сторону; он бессмысленно водил шальными глазами; волосы его торчали в беспорядке; рубашка и ноги были выпачканы грязью; он держался обеими руками за грудь, из которой вырывалось глухое хрипенье.
– Где ж ты это был-то? а?.. – подхватила она, – словно леший какой выпачкался, право!.. Что ты? – промолвила она, пристальнее вглядываясь в Тимофея, который вдруг страшно застонал, – что с тобой делается? ась?..
– Расшибся… ох!.. в вертеп упал, расшибся… добре… – слабым, сдавленным голосом произнес Лапша, продолжая водить глазами и покачиваться с ноги на ногу.
Он, очевидно, был хмелен.
Востроглазая бабенка, надо полагать, совершенно удовольствовалась этим объяснением. Она оглянула его еще раз и пустилась по лугу, покрикивая пискливым голоском: «пусень! пусень!»…
Лапша простоял минуты две на одном месте, страшно распяливая глаза и как бы желая припомнить, где он. Наконец сознание будто возвратилось к нему; он продолжал путь; но не столько, казалось, управляла им мысль, сколько тяжесть туловища, головы и рук, которые сами собою наклонялись к земле и влекли его вперед. Он машинально добрел до своей риги; ворота были заперты; он пытался несколько раз отворить их, но не осилил и повалился у входа лицом к земле.
А между тем в доме у него еще бодрствовали; спали только маленькие дети. Катерина и Маша стояли под уличными воротами; они очевидно ждали чего-то.
– Диковинное дело, право! нейдет, да и полно! – сказала Катерина, в сотый раз выглядывая на улицу.
– Должно быть, с ребятишками убег куда-нибудь… Далеко, может, зашли, – заметила Маша.
– Куда им зайти? Ночь давно… Давно бы прийти пора. Этого никогда не бывало, чтоб малые ребятенки по ночам шлялись, – нетерпеливо возразила мать.
Услыша детские голоса недалеко от околицы, она вышла из-под ворот и, сопровождаемая дочерью, пошла по улице.
– Петруша! – крикнула она. – Петя!
– Я здесь, – отозвался голос. Катерина ускорила шаг.
– Петя, ты? – спросила она, приближаясь к группе мальчишек. Это, точно, был Петя, но только не ее сын, а белокурый курносый мальчуган.
– Ума не приложу! – сказала она, обнаруживая на этот раз очевидное беспокойство.
Она медленно возвратилась к избе своей и села на завалинку. Детские голоса стали умолкать; на улице становилось все тише и тише; кое-где слышался говор мужиков и баб, которые сидели подле ворот своих. Месяц поднялся уже выше крыш, и дальняя часть улицы, которая находилась до сих пор в тени, начала озаряться голубоватым светом. Но Петя все еще не являлся.
– Вот так-то: сидишь-сидишь, ждешь-ждешь, и невесть, право, что в голову приходит! – проговорила Катерина с грустным оттенком в голосе. – Уж не пошел ли он на мельницу?.. в воду не упал ли?.. Да нет, пришли бы, сказали… Главная причина потому больше берет сумненье; больно мальчик-то смирен; нет этого у него, чтоб он баловать стал либо сунулся зря куда ни попало.
– Слышь, матушка, да вон он где! – радостно воскликнула Маша, – не пошел ли он с ребятами в ночную, лошадей стеречь?.. Пойдем, спросим-ка, пока не ушли еще…
Они встали и проворно пошли к околице. Не дойдя еще до конца улицы, они встретили двух мальчиков, которых звала бабушка, сидевшая у избы.
– Ребята, не видали вы, не пошел мой Петрушка с ребятами в ночную?
– Нет.
– Кто же в ночную-то поехал?
– Двое: Костюшка Дорофеев да Васька Кузнецов, только одни и поехали…
– Чай, дядя Степан с ними, – с живостью подхватил один из мальчиков.
– Знамо, с ними; да ведь она про ребят спрашивает…
