И несмотря на это все, Монику непреодолимо тянуло именно ко всему кишлачному, к родным глиняным домикам Чуян-тепа, к пыльному, гравийному Пенджикентскому почтовому тракту, на обочине которого она играла с кишлачными ребятами «в песочек», к просторам изумрудных рисовых полей Зарафшанской поймы. Даже местные пешаверские комары и москиты — ей казалось — кусались как-то неприязненно и злобно, не в пример чуянтепинским.
Моника жадно интересовалась проникавшими в бунгало вестями из далекого Туркестана. Немало удавалось узнать ей от эмигрантов, которые с надменным видом и голодными глазами заседали в «узбекской» михманхане пешаверского бунгало — большой комнате, устланной богатыми коврами и шелковыми тюфячками.
Мрачные бородачи-чалмоносцы делались многословными, едва с ними заговаривала на их родном языке молоденькая переводчица мистера Эбенезера. Родной язык и ворота крепости распахивает. Оживившиеся чалмоносцы сразу же сбрасывали с лиц ледяные маски спеси, пускались в разные подробности, частенько не имевшие никакого отношения к делам, из-за которых судьба забросила их в далекую Индию. Некоторые из них бежали из Советского Союза совсем недавно и, несмотря на озлобленность и даже ненависть, не могли не рассказать о многом, что их самих поразило: о зажиточной жизни советских рабочих и дехкан, об открытии школ для детей, об электрическом освещении, о новых дорогах, о том, что дехкане получили землю и воду. Когда же какой-нибудь из эмигрантов рассказывал о басмаческих террористических актах, издевательствах над учителями и агрономами, об убийствах басмачами трактористов и сбросивших паранджу женщин, голос его обычно начинал звучать неуверенно. Беглец принимался заученно бормотать что-то о непреложных законах шариата и адата, тяжело вздыхал, теребил бороду. Сму-щенно поглядывал он на золотоволосую пери, которая так хорошо говорила на его родном языке и в глазах которой читался испуг и отвращение.
А те, кто слышали о поразительной судьбе прокаженной из Чуян-тепа и знали, кто она такая, совсем расстраивались и плели несусветную чушь, потому что у них перепуталось в голове, что хорошо и что плохо. Они боялись лгать, когда она задавала им вопросы, — кто её знает, все же она царская дочь, — и рассказывали правдиво, что видели на советской стороне, хотя тут же принимались хорошее охаивать, а все плохое хвалить.
Вышло так, что Моника знала правду о многих сторонах жизни Узбекистана. Но у неё хватило сообразительности держать всё при себе и не делиться своими мыслями и сомнениями с мисс Гвендолен. Её приучили отвечать на вопросы «да» или «нет», говорить о погоде, о платьях, о музыке, о фасонах французских каблуков.
В Женеве, в апартаментах отеля «Сплэндид», девушка вела себя замкнуто, молчаливо. Мисс Гвендолен временами не могла сдержать своего раздражения: «Неужели у тебя язык приклеен?» Можно умереть со скуки, особенно когда ты вырвалась ненадолго из страны дикой, варварской, а тебе нельзя дажепоказаться в обществе. Надо ждать. А тут рядом еще эта заводная кукла, от которой только и слышишь «да», «нет».
Вообще же старые знакомства пригодились мисс Гвендолен. Двери кулуаров Лиги Наций по протекции лорда Кашендена распахнулись перед дальними путешественниками
Галантный лорд нашел в принцессе Монике безропотную слушательницу. Юридические казусы дипломатической практики были его любимым коньком, с которого он буквально не слезал. Он любил ошеломить собеседника цитатами из великих ораторов древности, особенно если ему хотелось обосновать «истины», вроде права белого человека на господство в Иране или Индии, Индонезии или Тибете...
«Юстиция, — вещал он, — дает на то право нам, британцам».
Но как он поразился, когда однажды тонкий голосок остановил его совсем неожиданно:
«Не правда ли, что юстиция — лишь более или менее удачная мера предосторожности против истинного права и его осуществления».
Вопрос задала Моника, и так наивно смотрели её голубые глазки на его светлость лорда Кашендена, что он внезапно почувствовал себя по меньшей мере идиотом. Молоденькая особа видела его насквозь. «Легкомысленную по глазам узнают, умницу — по словам». Но что-то следовало сказать, чтобы оставить за собой последнее слово в споре, и их лордство спросил: «О, мисс принцесса знает юриспруденцию?» Моника скромно потупилась: «Прочитала в книге... Где я училась, полно книг».
Ни протекция лорда Кашендена, ни представления Англо-Индийского департамента не действовали. Время тянулось бесконечно. Не помогли не лучистые глазки и трепетно-нежные губки принцессы, которые немало тревожили воображение его светлости. Однако холодный рассудок подсказывал: «Чересчур умна... Напичкана словарями... И не женственна...» Оставим на совести лорда подобные умозаключения. Он просто обиделся.
Сама Моника думала: «Удивительно гадко его лордство гладит мне руку».
