Размышляя об этом, я нашла себе развлечение. Из – под щели между полом и дверью в коридор лилась тонкая полоска света. Я стала смотреть на нее, прищуривая глаза, чтобы менять форму этой полоски. На очередном прищуривании я увидела, как сквозь щель протискивается пластичное серое нечто свинцового оттенка. Я раскрыла глаза, уставилась на пол, наблюдая, в оцепенении, за этой сущностью. А она старалась, ей было трудно пролезть. Протиснувшись на пару сантиметров, она словно бы отдыхала с минуту, потом опять начинала елозить, сжиматься, пытаясь пробраться в комнату. Знакомое чувство беды охватило меня. Надо всех разбудить, включить свет. Но крикнуть у меня не получилось, встать тоже. Я не могла даже пошевелиться. Мною овладела странная неподвижность, как паралич. Тем временем эта дрянь протиснулась и из плоской серой лепешки превратилась в фигуру, похожую на огромную улитку, только без домика. Я понимала, что этот кусок слизи соображает, хотя у него не было ни головы, ни глаз. Обретя новую форму, существо замерло, словно бы обдумывая свои дальнейшие действия. Оно искало меня, это было понятно. Мы чувствовали друг друга. Я вспомнила, как под моим взглядом в момент выросло привидение в капюшоне, и поняла, что смотреть на слизь не надо, что это опасно. Я закрыла глаза и собрала всю свою волю, чтобы их не открывать. Сколько я так пролежала, не знаю. Может, минут пять, может, час. Время перестало существовать, часы перестали тикать. Наконец я решила посмотреть сквозь ресницы, едва приоткрыв веки. Слизняк изменился, теперь он стал похож на большого ската, периметром где-то как сиденье табурета, толщиной сантиметров двадцать. Он двигался теперь к окну, неуклюже подтягивая одну сторону своей плоти к другой, сплющиваясь, а затем распрямляя первую часть себя, таким образом продвигаясь чуть-чуть вперед. Было понятно, что ему трудно, непривычно так передвигаться. Так продолжалось утомительно долго. Я лежала, закрыв глаза, иногда исподтишка поглядывая на это мерзкое существо. Оно подползло к батарее и стало карабкаться по ней. Взобравшись на подоконник, оно замерло в луче лунного света, как-то обмякло, распласталось, сделалось тоньше, прильнуло одним своим краем к стеклу и потянулось к открытой форточке. Таким же образом оно сползло по другой стороне оконного стекла и исчезло. Ко мне вернулась возможность двигаться. Вскочив, я подбежала к окну, взобралась на подоконник и закрыла форточку. В то же мгновение ОНО ударилось в стекло, и мы оказались друг против друга, разделенные стеклом. Слизь стала чернеть, наливаться, не выдержала собственной тяжести и шлепнулась на асфальт с характерным звуком. Машинально я легла в постель. Думать не хотелось. Страх превратился в какое – то шоковое отупение. А потом опять раздался смех над всем миром. В окно лился изнуряющий лунный свет, и мне хотелось исчезнуть из этой реальности. Так я промучилась до утра, заснув лишь на рассвете, а потом опять начался обычный день.
У меня плохая кровь, временами поднимается температура, а диагноз поставить не могут. Вливают глюкозу, колют витамины. Глотала кишку. Я слабею, потому что не сплю и не ем. Раздражают запахи еды, сам процесс поглощения пищи. Мне хочется тишины, а ее нет в этом месте. Другие девчонки кажутся тупыми и несносными. Я хочу, чтоб от меня все отстали. Иногда приходит красивая мама, жалеет меня, целует. Оставляет тертую морковь и компот, идет к врачу, а потом уходит, улыбнувшись мне с усилием, скрывая тревогу в глазах.
За неделю я похудела так, что стали видны ребра. По ночам я слышу смех, но он теперь вызывает не страх, а желание узнать: кто может так смеяться? Иногда по ночам я встаю с кровати и подхожу к окну, смотрю на лунную дорожку, спящие деревья. Никого нет. Мне надо узнать, кто смеется. Я больше ничего такого не вижу, а если и увижу, мне все равно. Жизнь во мне больше не горит, а теплится. Меня высасывает не болезнь, а этот безмерный хохот. Мне надо найти того, кто смеётся. Надо найти.
