Перестройка моды полностью

К.Ф. Соц-арт был любимой темой художников восьмидесятых, с которыми я дружила. Советские символы использовались в ироничном смысле постоянно. Грех было не поглумиться над совком в те годы. Никого уже не сажали, и никто ничего не боялся. А мы были смелые наглые и веселые ребята, которых совок сильно достал.

М.Б. Уличная мода восьмидесятых. Она как то влияла на вас?

К.Ф. Мода в восьмидесятые годы на самом деле была чудовищной, но мы и на улице до «стиля» группы «Комбинация» и макияжа как у индейцев никогда не опускались. Про периферию, да и про обычное население даже Москвы, лучше и не вспоминать. Мировая мода не может произрастать на периферии и быть провинциальной. Наши подиумные образы, несмотря на вычурность, не были вульгарными.

В душе же я была всегда панком. Не тем, который плюется и жрет пиво. Не калькой с Sex Pistols. Но «панковство» в смысле бунтарства мне очень близко. Мне и сейчас больше всего нравиться панк-мода. Я считаю, что из всей моды XX века – это самая неувядающая стилистика, которая в переработанном контексте выглядит наиболее модно и экстравагантно. Александр Макквин, мой самый любимый дизайнер, довел панк до киборгианского стиля и абсолютного космоса. Мы эту эстетику использовали и в жизни, и на подиумах.

М.Б. А откуда появилась царская тема?

К.Ф. Наверное, еще от прабабушки. Церковное византийское роскошество на меня произвело глубокое впечатление еще в детстве. Я выросла рядом с этой красотой. В центре любого моего творчества, будь то графика, мозаика, живопись или мода стоит женский образ царицы. Потом, когда я делала выставку в галерее Александра Якута, придумала название Царизм. Это такой же изм, как импрессионизм или минимализм. В этом выражена линия моей жизни. Я и рисовала всегда цариц. И то, что я делала в моде, – это царская тема, единственная красивая в русском костюме. Русская крестьянка – она ведь тоже царица. Для меня тема царизма шла как знаковая тема по всей моей творческой жизни. Мои царицы – это такие царицы-панки в изгнании. Когда я это делала, не задумывалась об этом, но это важно. Я только сейчас поняла, почему я сочетала военную форму с царской темой. Потому что царская военная форма – это символ воинства византийского, это царская охрана. Тогда все делалось интуитивно. И даже советская форма все равно шла от царизма, Советский Союз тоже ведь был империей. Имперский стиль был везде и всюду.

М.Б. Советская империя закончилась, началась постсоветская история. Лениград переименовали в Санкт-Петербург и там началась неоакадемическая история. Она как-то повлияла?

К.Ф. Я боюсь, что наоборот. Неоакадемизм случился позже. Был такой эпизод. Я приехала в первый раз на «Поп-Механику» в Ленинград. Были все – Тимур, Африка, это было в большом клубе. Я привезла свои царские шмотки. Уже все в камнях, золоте, парча, кружева, меха. Тогда вообще было непонятно, откуда эта тема. Эта роскошь сбивала с ног своим блеском. В Питере тогда этого не было. Это была чисто московская, кремлевская выходка. Мы так жили, и я так себя видела. Я начала медленно выкладывать вещи. Вы бы видели лица Африки с Тимуром. Африка, заикаясь, спросил: «А это что?». Они были в шоке от показа. В каком-то смысле, этот показ дал им, точнее, Тимуру Петровичу, толчок в сторону развития стиля роскоши и русской темы, сменивших в творчестве авангардные «западнические» полотна. Я делала что-то для «Колибри», но Наташа Пивоварова, будучи сама участницей этих модных движений и пытавшаяся генерировать образы для группы, все переделала в итоге. И мне это не совсем нравилось. Потому что подход и уровень все-таки был отличным от моего.

Музыканты и художники уже часто ездили за границу и являлись своего рода носителями самой современной информации. Как раз тогда Курехина пригласили в Нант, вместе с ним выезжали и художники, и музыканты, которые по возвращению рассказывали про свои впечатления и приключения. Помимо рассказов, знакомые записывали целые сборники интересной новой музыки, что, в свою очередь, тоже влияло на сознание в правильном направлении и придавало уверенности. Никто этим не кичился, но это давало понимание, что все пребывали на топе событий и в этом плане обязывало держать должный уровень.

М.Б. Можно сказать, что царская тема появилась как реакция на крушение Советского Союза, и многие тогда обратили взоры к царской России?

К.Ф. По-моему не многие, в просто никто. Двуглавые орлы были в принципе запрещены. Я помню эпизод, когда в Москву приехал Свинья с «Автоматическими Удовлетворителями». Он был гений. Сид Вишес номер два. Приехал в Москву выступать со «Среднерусской возвышенностью», мы тоже там выступали сами и их наряжали. И он вывесил трехцветный флаг, который сейчас на каждом доме висит. Тут же ворвались менты, тетки из этого клуба, и начали его сдирать. В 1987-м году за такое могли и на пятнадцать суток как минимум посадить. И поэтому из-за орлов меня могли, конечно, подтянуть. Но уже было много прессы, и они побаивались. Нас уже не терзали, как в семидесятые годы.