И всякий раз, когда видел Букен, Текебай готов был растерзать ее, но вынужден был сдерживать себя. Со временем он перестал беспрекословно подчиняться байбиче и был несказанно растроган, когда встретил Батийну. «Теперь мне все равно. Пусть заберут меня к себе духи родителей. Пусть меня бранят. Но я расскажу Батийне всю правду».
— Заворожила меня белая змея, затуманила мне голову. Мне тогда показалось, что Зуракан на самом деле заболела дурной болезнью… Некому меня убить, Батийна-эже, а то я подставил бы голову, чтобы ее отрубили. Вернется разве Зукеш ко мне? За кого бы она ни выходила, пусть будет счастлива.
Батийна выслушала рассказ Текебая с болью и горечью, словно утопая в отравленном озере, и спросила:
— Говорила она тебе, что хочет уйти?
Текебай разрыдался сильнее прежнего:
— Ах, эжеке, зачем спрашиваете? Конечно, говорила. Мало того… Чего только не пережила она, бедная, из-за меня. А я хуже пня был заодно с той сворой псов, которую белая змея Букен подбила надругаться над моей Зуракан… — Рассказывая, несчастный батрак то и дело постукивал себя по голове. — В изодранном платьишке, обливаясь слезами, она звала меня с собой: «О несчастный мой, забитый, пришибленный, — умоляла она, — я не буду таить обиду на тебя, подадимся вместе в Чуйскую долину». А я, глупец, даже с места не поднялся… Эх, эжеке, не спрашивайте…
В ту ночь Батийна не могла заснуть, — долго щемило сердце: как разоблачить злодейство Букен и Серкебая?
На Зеленом холме, где собрались аксакалы, старейшины родов, муллы, Батийна говорила смело о коварстве Букен байбиче, оказавшейся опаснее самого Серкебая. Обстоятельно, не спеша, словно вытягивая подгнившую нить, напомнила и о той кровавой расправе, которую учинила байбиче над несчастной Гульбюбю. Будто вывернула черную шубу, подбеленную снаружи мелом. И многие, кого еще недавно одолевали сомнения, теперь не могли не прислушаться к голосу Батийны.
— Разве неправду она говорит?
— Мы и сами видели многое своими глазами.
— Человек начисто потеряет совесть, если правду не назовет правдой.
— Байбиче погубила ни в чем не повинную Гульбюбю, так она, думаете, пожалеет свою работницу Зуракан?
— Как-никак Гульбюбю была ее соперницей, второй женой у Серкебая… А чем провинилась перед ней бедная Зуракан?
— Напрасно, подружка, думаешь, будто подобные женщины способны творить зло лишь своим соперницам! У таких людей жестокость в самой крови…
— Вот так, бай-аке, — вмешалась Батийна. — Если хотите знать, где коварство, ищите его рядом с собой. Если не знаете, где несправедливость, ищите поближе у себя! Но все равно корни жестокости будут вырублены! Девушки и женщины, все угнетенные бедняки добьются свободы! — Батийна высоко подняла руку. — Токолы, страдающие у баев, молодые женщины, отданные насильно за стариков, вам дали свободу! Учитесь, получайте знания! Пусть любящий найдет себе любимую! Будьте счастливы!
Целую неделю после собрания Серкебай ходил мрачный, будто затянутое тучами небо. Он понадеялся на муллу-татарина из города, что у него хватит мужества сказать: «Законы власти пойдут своим путем, священный шариат — своим». А при таком повороте Серкебай без особого труда надеялся доказать свою правоту этой беспутнице, попирающей обычаи предков.
Серкебай никак не ожидал, что шариат вступит в противоречие с его мыслями и желаниями. Оттого, что мулла, несмотря на оказанные ему почести, высказался в пользу таких подстрекательниц, как Батийна, Серкебай лопался от злости, словно из рук у него выпорхнула птица счастья:
— Эх, разве не досадно, Тазабекбатыр? То ли мы оплошали, то ли наш мулла — кривая душа. Как услышал имя Батийны, сразу сник. Видно, перед законной властью отступил наш святой человек. Иначе разве он стал бы потакать бросившей мужа токол или зазнавшемуся пастуху? — возмущался Серкебай, хлопая себя по ляжкам. — До чего же низко упала моя звезда, если эта обнаглевшая сука посмеивается и смущает простодушных людей… Тазабек, ты один из тех, кто в состоянии усмирить само озеро, если б оно разбушевалось. Скажи свое слово, батыр! Неужели наше время позади?
Серкебай то багровел, то бледнел, словно кто душил его.
Тазабек терзался: «Неужто мы, знатные люди четырех наших аилов, отойдем себе в сторонку и не совладаем с одной-единственной сукой?!» Досада и злоба томили Тазабека. Он не показал, однако, вида и засмеялся притворно:
— Как же мы с тобой, бай, попрем против закона, если его боится даже большой мулла, а уж он-то считается самым верным рабом всемогущего аллаха? Лучше нам жить спокойно, отдав им в руки наших токол, на которых зарятся они. Это самое лучшее, что перепадет от нас новой власти… Берите их себе на доброе здоровье!
Серкебай, которому обычно токол помогала подняться с места, вскочил с проворством джигита:
— О боже! Неужто не найдется в Великих горах камня, которым бы завалило кости вонючей албарсты, или не найдется реки, которая бы ее унесла?!
Он торопливо зашагал туда и обратно и, как бы возражая кому-то, громко воскликнул:
