1 февраля 1959 года. Гора Холат-Сяхыл. Палатка. Бешеные от злобы, голода и по собственной природе, эскадронщики выходят прямиком к дятловской стоянке. Вечер. Ужин. Допустим, кто-то из ребят (или все?) поют новые песни (а пели они всегда и везде, в этом сомнений вообще никаких нет).
Не исключено, что сначала нескольким ребятам (последним четверым) уже были нанесены тяжелейшие увечья, после чего тюремщики сообразили, что это не зэки - их больше, среди них девушки и так далее…
Комментарий: интересно, а что ж они - сразу не могли понять, что беглые зэки вряд ли будут экипированы туристической палаткой? И вообще, они имели право сразу стрелять на поражение, а не избивать до смерти! Самое главное - волочь мертвые тела по снегу им вряд ли было охота.
И почему они не убили всех? Или пятеро успели спрятаться, а потом замерзли?.. Это, кстати, объясняет, почему они смотрели на палатку через то самое "окно" у кедра, помните? Ждали, пока все кончится…
Может быть, эскадронщики уже нашли вора и подельников и теперь просто избавлялись от нежеланных свидетелей?..
А почему тогда нет никаких следов, кроме той странной вереницы, оставленной босыми ногами? Сказано же четко в протоколах - кроме дятловцев, на перевале никого не было. Если даже списать это на свидетельский страх перед Родиной и партией, все равно не сходится - многие поисковики сейчас совершенно расслабились и рассказали почти все, что было и даже больше. Нет упоминаний о посторонних… Кроме того, как ни страшно такое писать, но тюремные нравы, благодаря литературе и кинематографу, мы все немного знаем - пусть понаслышке (пусть, пусть!). Наверное, они бы ограбили дятловцев, забрали с собой спирт (нетронутая бутыль так и осталась в палатке), изнасиловали бы девушек (в актах вскрытия указано, что обе они - девственницы)… А потом - зэки зэками, но спортивных, сильных людей из группы Дятлова как-то трудно представить себе испугавшимися и покорными - они боролись бы до последнего, за свою жизнь и жизнь друга.
Если время будет и дальше нестись с такой скоростью, меня это абсолютно не устраивает. До тридцати лет было еще куда ни шло, но после! Прав умный БГ - "не успели все разлить, как полжизни за кормою…".
Еще вчера был лютый холод, зимища из самых свирепых. А теперь - я в негодовании смотрела на улицу, распрямляя согбенные плечи, - теперь март. Мужчины идут по улице с идиотскими букетиками в руках, а женщины алчно разглядывают витрины.
А я злюсь, непоздравленная, нелюбимая… Может, придет? Новый год, например, он ведь не пропустил.
На лестничной клетке кто-то громко разговаривал. Мы с Шумахером подкрались к двери на цыпочках, и я, как значительно более высокая, прильнула к "глазку".
Иринина квартира была раскрыта нараспашку! Из нее высовывалась половина Аркадия с сигареткой в зубах. Половина беседовала с высоким, еще молодым человеком - без всякого букета, но я все равно была счастлива и отворила дверь.
Букет оказался спрятанным под курткой. Смятые тюльпаны - красночерно-желтые внутри, и листья у них пахли, как стручки молодого гороха.
- С праздничком, - басом сказал Аркадий и захлопнул дверь, за которой кто-то повизгивал миролюбиво (судя по голосу, худая блондинка, одетая с провинциальной тщательностью - так, кстати, и оказалось).
- Ты уж прости меня, дурака ревнивого, - сказал Вадик. - Аркашка мне все объяснил. Я вот только не понимаю, зачем он тебе вдруг понадобился… Так расстроилась, что он тогда уехал.
- Там у него документы важные. Остались от Эмиля Сергеевича, - пояснила я, безуспешно пытаясь поднять тяжелые тюльпановые стебли.
- Не думаю, что там что-то останется, - в сомнении сказал Вадик, - Марина, жена Аркашина, генеральную делает - у них вечером гости.
Я выскочила из квартиры.
Дверь мне открыла Марина, приветливо улыбаясь. Руки у нее были мокрые и грязные. Из бывшей комнаты Эмиля голосом не смешного, но очень самовлюбленного сатирика громко кричал телевизор.
- Я ваша соседка, Аня, - зачем-то стала показывать на дверь своей квартиры. - Мне обязательно нужно посмотреть комнату Эмиля Сергеевича, там могли остаться очень важные документы.
Марина стерла улыбку с лица, но покорно повела меня в комнату. Аркадий грыз семечки, умело сплевывая шелуху на желтые листы, заполненные мелкими буквами. Я подскочила к Аркадию и выдернула листы прямо из-под его носа. Шелуха просыпалась на только что пропылесосенный ковер.
- Извините, - бормотала я, - это правда очень важно…
- А у него тут много таких было, - сказал Аркадий, почесав пузо. - Я уж часть-то выкинул. Вот все, что остались, - он протянул мне еще одну стопочку, вынув ее из секретера.
Это были копии радиограмм, отправленных начальству с поисков. Сначала я невежливо начала читать их прямо здесь, сидя рядом с Аркадием, в чужой квартире, но довольно четкий кашель Марины быстро привел меня в чувство.
Вадик был уже снова в куртке:
- Я приду попозже. Вечером.
- Обязательно, - сказала я, и мы с ним улыбнулись хором.
Радиограмма СУЛЬМАНУ
