Шумахер бежал впереди, гордо нес пушистый хвост. В глазке отразилась Надежда Георгиевна.
Не Вадик…
– Ты жива еще, моя старушка? – спросила она, и я еле удержалась, чтобы не напомнить, кто именно из нас старушка. – Что же это – неделями носу не кажешь? Вон какая бледная, ровно гусеница. Я тебе пирожков принесла да карамелек – угощайся.
Мне стало стыдно за свои мысли. Впрочем, как только я закончила благодарить Надежду Георгиевну и набрала воды в чайник, старушка немедленно села мне на уши. Я поняла, что сейчас полностью отработаю все эти пирожки с карамельками.
– Ирка звонила из Серова. Поздравляла, спрашивала, куда ты задевалась. Я сказала, что ты опять пишешь.
Пришлось скромно улыбнуться.
– Так вот, у ней всё уже точно с этим жильцом решилось – он въедет в квартиру сразу после Крещения.
Далее Надежда Георгиевна очень долго и подробно рассказывала мне о своей жизни с «дедом» – так она называла своего мужа Антипа Петровича, я слушала ее невнимательно, правда, измученная память всё равно фиксировала образы, щедро раскиданные в ее речи:
Шумахер лежал на табурете между нами и хмурился.
Я была счастлива, что Надежда Георгиевна уходит.
В тарелке с пирожками остался только жирный след, а смятые карамельные фантики с налипшими осколками конфет перекочевали в помойное ведро.
На часах светилось 23:11. И я была совершенно одна. Не считая Шумахера, конечно.
Снова зазвонил телефон, я схватила трубку и услышала уже пьяный голос московского издателя.
– Я обзваниваю всех, – гордо сказал он. – И для тебя не будет исключений.
Мы с ним довольно мило поговорили – он сказал, что я могу писать про танки или первого паровозостроителя. Ему интересно всё, что выходит из-под моего пера.
Потом трубку выхватила жена издателя и, немилосердно акая, поздравила так цветисто, что мне даже в нос шибанул букетный запах.
Потом позвонили родители, брат, несколько старинных друзей и полузабытых родственников.
И ни одного Вадика.
Ровно в двенадцать я налила себе стакан воды из-под крана и выпила его, давясь обидой и холодом.Совсем в другом году позвонили в дверь. Я побежала открывать, увидела елку в игрушках и Вадика в подпитии.
– Откуда дровишки?
Вместо ответа Вадик аккуратно положил елку на пол и обнял меня. Стеклянные шарики звенели под лапками Шумахера, а я приняла такое же положение, что и елка, но в своей спальне, и не одна.
Вот так мы вошли в последний год тысячелетия – лежа, занятые делом и телом.– На какой ты странице? – спросил Вадик вечером 1 января, и я ответила: – На девяносто восьмой.
«При дневном освещении и солнечной погоде…» Взгляд выхватил эти слова – хотелось их читать и перечитывать, а остальные – забыть, не смотреть, не видеть, не вспоминать.
И всё же придется, как ни фокусируйся на невинном начале.
При дневном освещении и солнечной погоде в помещении морга центральной больницы управления п/ящик № Н-240 произведено исследование трупа гражданки Колмогоровой Зинаиды Алексеевны 22-х лет для определения причины смерти и ответов на вопросы, указанные в постановлении.
Ничего более жуткого я прежде не читала – подробное, детальное исследование и описание мертвого тела. Акты вскрытия пронумерованы и подшиты к делу в строгом хронологическом порядке. Сначала – Дорошенко, Кривонищенко, Зина, Дятлов и Рустем. Потом – через многостраничную прослойку – Тибо, Колеватов, Золотарев и Люда.
