Дорога пропала, обрезанная порогом повозки. Ул отметил, что его бережно усаживают в кресло. Мягко, приятно… Ул окончательно расслабился, закрыл глаза. По руке скользнули невесомые пальцы, как щекотка. Кресло и вся повозка задрожали часто, непрестанно — и возникло ощущение движения, отчего головокружение усилилось.
Легкие пальцы тронули плечо, щеку. Короткая боль ужалила шею. Опять пальцы пробежали по руке. Улу почудилось, что запястье деликатно прикусили — так щенки играют, не желая навредить, но требуя внимания. Обморок накрыл и схлынул, короткий, как тень облака, влекомого резвым ветром. Стало теплее. Теперь Ул слышал, как Дорн уродует слова чужого наречия. Понимал их, пусть и с напряжением.
— Нас преследуют?
— Да. Но далеко.
— У вас война? Зачем довели его до истощения? Как можно? — Дорн возмущённо фыркнул. — Не стучи зубами, трус.
— Это не человек, мы зовем таких варами. Объявлен в розыск соплеменниками. Мы отлавливаем и отдаём варов тем, кто умеет их контролировать. У нас договор… межправительственный, — пояснил дрожащий голос. — Вары не подпадают под закон о гражданстве. У них нет прав. Истощение вару не опасно, он живучий.
— Гнилушка, — Дорн отвесил подзатыльник, стравливая гнев и, как понял Ул, изо всех сил держа своего зверя за шкирку… — Чиа, нас не поймают за городом? Может, лучше спрятаться здесь?
— Лес всегда лучше, — шепнул голос, похожий на шелест травы. — Люди стали ловить нас очень хитро. Но лес — это лес. Мне бы поесть… немного. Мне бы дикой травы, вдохнуть запах.
Дорн — слышно по шороху — расстегнул куртку, виновато засопел. Выложил на пол два пучка крапивы. Оказывается, так старался собирать, что не смог выбросить…
— Годится?
— Лучше, чем можно мечтать, росло на чистой воде, на вольной земле, — восхитился шепчущий голосок. — Не мой мир. Здесь люди отравили лес и воду, особенно близ городов. Дикие травы, настоящие дикие травы… счастье. Семь веков не получалось даже дотронуться… свежие. Помнят солнце. Помнят дождь. Летний дождь.
Ул сглотнул и рывком сел. Мир попытался лечь на бок, но Ул переупрямил, мотая головой и часто, глубоко дыша. Тьма перед глазами постепенно проредилась. Проявилось нутро повозки. Оказывается, она просторная, пол ровный, окна велики, на три четверти прикрыты снаружи сдвижными щитами-створками. Вдоль стен — кресла. В двух увязаны бессознательные люди, сильно потрёпанные вспышкой нобского гнева. Одежда на людях незнакомая. Черты лиц чуть странноваты, кожа смуглая, золотистая. Волосы черные с отливом в красноту. Все это не важно… Ул сморгнул и поводил больной головой, пока не обнаружил взглядом искомое.
Вар тощий до невесомости. Сам Ул был, наверное, таков, когда его мама нашла — сенокосец… Кожа у вара светлая, глаза крупные, чуть косо разрезаны, цвет дивный, медовый в карий и штрихи во все стороны от зрачка — зелёные, отчаянно, весенне-зелёные лучики. Волосы прямые, шёлковые, темные.
— Еще раз повтори, — попросил Ул, найдя в памяти то, что потрясло. — Семьсот лет. Вар что, бес? Бессмерть? То есть… как тебя называть?
— Вар — значит, оборотень, — выплюнул возница, как оскорбление. Вдруг взорвался и закричал, не в силах дольше молчать. — Что, полезли помогать, а кому, не знаете? Ах, затравили гадёныша. Он — оборотень! Он жрёт людей. Ему люди ничто, грязь… мы рождаемся, помираем, а он не успевает нас заметить.
— Сок ещё не высох, — блаженно улыбнулся оборотень, нюхая крапиву и успешно пропуская сказанное о себе мимо ушей. Кстати — подвижных по-звериному, едва приметно заострённых сверху. Каре-медовые глаза прищурились. Ровные зубы с хрустом откусили полпучка крапивы и вмиг пережевали. Давясь слюной и сопя, оборотень проглотил траву, как вкуснейшее, редкое лакомство. Облизнулся. — Благодарю.
— Очнитесь, недоумки, он сожрёт вашу печень, — кликушей орал возница. Как раз теперь Ул сообразил, что на местном наречии возница называется водитель, а повозка — машина.
— Я не ем печень и не рву никого, по крайней мере в этом теле, — проглотив крапиву, сообщил оборотень. — Вы кто? Он прав, странно, что полезли спасать. Нас давно, веков двадцать, никто не спасает. Как сгинул драконий мир Лоэн, так и началась последняя охота. Драконы били самыми сильными из нас в смысле боя. Мне всего пятнадцать веков, я не помню мирного времени. Жаль.
— Он не есть печень, — усмехнулся Дорн, буравя взглядом спину водителя.
— Врёт, — приуныл тот. — Знаю я вас, наверняка из общества по защите животных. То пушистых мавков с веток снимаете, то богатеньких дур в шубах поливаете краской, то протестуете, обмотавшись туалетной бумагой. От безделья, покуда ваши родители надрываются на работе… Но отбивать взрослого вара у спецподразделения? Вы понимаете, что сами теперь вне закона? Сдались бы, ему так и так не сбежать.
— Я никогда не сдавался, — возмутился Дорн тоном истинного ноба.
