А я, скорее повинуясь воли моей бывшей подружки-совести, побрел к дому Любаши. Где она жила очень одиноко, имея тысячи друзей и поклонников. Которые даже не появились на похоронах. Они умели себя беречь. Я пока щадить себя не научился и поэтому оказался возле ее подъезда. «Что сделано не так? И почему не остался вчера у нее?» – спрашивала меня совесть. А мне нечего было ответить. Ничего такого предугадать я не мог… Хотя, впрочем, наверное, я уже учился себя щадить.
Из подъезда выносили цветы. Домашние, в глиняных обшарпанных горшках. Цветы, с любовью выращенные Любашей. Какой-то полупьяный мужик, остановив на мне свой мутный взгляд, сказал:
– Тебе, вижу, плохо. Да, всем не так уж и хорошо, поверь. Люди умирают, это всегда неприятно. Особенно когда молодые… Вот когда рождаются – всем, по-моему, наплевать, кроме родных. Вот так. Смерть, она дороже стоит. И ей, похоже, почтения отдается побольше.
Он держал перед собой распустивший куст желтой бегонии.
– Хочешь, отдам? – предложил он.
Я отрицательно покачал головой. Мимо пробежала пронырливая бабушка с кустиком каллы.
– Обожаю эти цветы. Белые, тонкие, как свечи, хотя растение само мощное… А девушка она была хорошая, хоть и поговаривали, что гулящая. Ну да разве теперь за это судят?
– Все мы – гулящие, – мрачно добавил мужик с бегонией. – А как еще жить? Все мы торгуемся с чужими и торгуем собой.
– Там еще остались цветы, – встряла в разговор старушка интеллигентного вида с очками и палочкой. – Вы можете себе взять. На память. О Любаше. Она была… Все-таки она была хорошей девушкой, такой веселой. И мне собак всегда выгуливала. Кто теперь о них позаботится? Ну как, возьмете цветы? В память… Вы, наверно, любили девушку?
Я пожал плечами.
– Не люблю природу, – ляпнул я кощунственную фразу, посвященную Ростику. – Я люблю людей.
Я вспомнил Любашу. И память о ней оправдала мой ответ. Я подумал, как парадоксальна моя жизнь. Ростику принадлежала живая Любаша, мне она принадлежит мертвая. Ростик наслаждался правом на ее любовь. Я получил все права на ее память. И ни разу об этом не пожалел.
Этим же вечером, отвергнув все поводы и приглашения для поминания, я помянул самого дорогого мне человека. За долгое время мне действительно было кого вспомнить добрым словом. И было так жаль, что теперь уже не узнать: поняла ли Любаша, кто я на самом деле? Впрочем, она сама сказала. Что когда-нибудь, где-нибудь, где непознанные миры и осуществимые желания, мы все поймем, как нас зовут…
Утром меня позвали по имени. Я еле приоткрыл слипшиеся глаза. И увидел Вику. Она стояла передо мной такая красивая, как все женщины Ростика. И такая чужая, как все женщины Ростика.
– Я пришла, – сухо констатировала она, словно на деловом приеме.
Наверное, нужно было ответить, что я очень рад, счастлив или что-то в этом роде. Но я закрыл глаза. Я не мог говорить.
Вика сняла свой дорогой костюм, надела халат и фартук. Засучив рукава, она с энтузиазмом принялась за приведение моего убежища в божеский вид. Она пылесосила ковры, выгребала пустые бутылки, выбрасывала пепел и чистила пол. Я не мог понять, у меня не было сил угадывать, зачем она это делает. Возле меня раздавалось назойливое жужжание пылесоса, громкий стук тарелок, навязчивый скрип дверей. Наконец она своего добилась, и я открыл глаза. Даже приподнялся на локтях. И увидел Вику. Она была хороша даже в резиновых перчатках и цветной косынке.
– Ну и что? – резко спросила она.
– Что? – как робкое эхо, вторил я.
– Мы будем жить вместе. В конце концов, мы – муж и жена.
Я еще ничего не понимал. Но отлично помнил, что Ростик и Вика женаты.
Передо мной, на разукрашенном китайском блюде, тут же возникли чашка горячего кофе со сливками и дольки лимона, сдобренные сахаром. Я вдруг впервые почувствовал себя женатым. И не скажу, что мне эта мысль не понравилась.
Вика сняла резиновые перчатки и вытерла руки о безукоризненно белоснежное полотенце.
– Вот и все, – заключила деловым тоном она.
– А я думал, – вяло промычал я, потягивая горький кофе, – что мы все же разведены.
– Развода нет и пока не будет! – торжественно объявила она. – В конце концов, это еще мой дом, мои вещи и даже мой муж!
Я устало вздохнул. Во всяком случае, после похорон Любаши присутствие Вики скрашивало обстановку.
Она примостилась на краешек дивана и небрежно бросила пачку цветных газет в мою сторону.
– Ты, конечно, еще не читал?
– Конечно, – покорно согласился я. Я газеты вообще читать не любил.
– Ну тогда… В общем-то, я в это не верю… Но все обвинили тебя в смерти Любаши.
Я вскочил с места, как ужаленный. Хмель как рукой сняло. От перевозбуждения я даже стал расчесываться. Потом бросил расческу в угол. Она попала в фиалку. Фиалка наклонила головку. Мне стало ее так жаль, что я схватился за голову руками. Я готов был расплакаться.
Вика приблизилась ко мне. Медленно, по-деловому, как к неудачливому клерку. Она не бросилась к моим ногам, как могла это сделать Любаша, не стала слезно умолять, как Лида. Она тихо, с достоинством сказала:
