Толстый красномордый маленький Лютик потирал потные ручки и весело мне подмигивал. Я уже ничему не удивлялся. Выражение моего лица было ничем не праздничнее, чем у Мити. К тому же я действительно недавно побывал на похоронах. А сегодня пребываю на своих. Я думал лишь о том, когда съезжу по этой красной физиономии, которая так же напоминает Алена Делона, как свинья – оленя. Мне казалось, Любаше станет легче от этого удара. Но Лютик вновь сделал ход вперед.
– Митенька, а почему ты не спрашиваешь у моего друга, чего они желают-с?
– Друга? – Официант слегка растерялся. Он ведь тоже был из богемы, вернее, обслуживал богему и слышал обо мне много нехорошего.
– А как же! – Лютик в недоумении развел руками. – Я друзей не предаю. А ты слишком многому веришь на слово. Слово – не всегда правда, особенно если оно написано газетным шрифтом. А если и правда, то друзей нужно уметь поддерживать в трудный час.
Лютик был само благородство. Более верных друзей я не встречал. Меня аж слегка замутило. Хотя, возможно, от голода.
– Вы само великодушие. – Официант вновь низко поклонился Лютику. – Недаром вы благородных кровей. Я сейчас быстренько что-нибудь для вас сооружу. Специально для вас – самое свежее и самое изысканное.
Я усмехнулся. Представляю, чем он потчевал многочисленных Ростиков. Митя поклонился, шаркнул ножкой и убежал. И я остался с Лютиком наедине. Само благородство сидело прямо передо мной. Красное, расплывшееся, самодовольное. И его было так много… я понятия не имел, что на свете бывает столько благородства. И тем более не представлял, что так захочется съездить благородству в рожу.
– Итак, ваше благородие, – я слегка приподнялся на стуле, – теперь позвольте высказать все, что я о вас думаю. И что думаю о Любаше. – Мое лицо побледнело, губы тряслись от ненависти, глаза блестели от негодования.
Но я не рассчитал силы. С благородством всегда трудно сражаться.
– Т-с-с, – Лютик так ласково и дружелюбно прикоснулся к моему плечу, что от неожиданности я невольно сел на место. – Спокойно, Ростик. Я знаю, что ты много пережил. Много страдал и мучался. И Любаша была чудесной девушкой, ты знаешь. Я даже подозревал в ней комедийный талант.
При упоминании Любаши меня всего передернуло, и я с кулаками бросился на Лютика. Но он ловко увернулся и вытянул руки перед собой.
– Погоди, дружище, – тепло и почти нежно сказал он мне, как самому лучшему другу. – Подраться ты всегда успеешь. Да и на голодный желудок, если честно, я окажусь позорно поверженным. Ты вон какой, здоровяк.
Не знаю почему, после этих мягких, как вата, слов Лютика я сам обмяк и вновь очутился на месте. И еще подумал, что подраться действительно всегда найдется и время, и место. К тому же вовремя подскочил Митя и поставил в центре стола бутылку «Мартеля». Он бросил на меня подозрительный взгляд и ненароком заметил:
– Наше кафе, кстати, образцового порядка. Здесь частенько бывают иностранцы.
– И все алены делоны, – буркнул я.
– Пока чести не имели, но надеемся, что благодаря вашему благородному другу…
Лютик молча дал знак, чтобы Митя исчез. И тот растворился в полумраке. Лютик шустренько разлил коньяк до краев рюмок и залпом выпил свою. Я последовал его примеру. Я решил отложить драку на время.
– Так вот, дружище. – Лютик похлопал себя по круглому, как мяч, животу. – Дельце мы с тобой закрутим такое! Заметь, только тебе предлагаю, пробы других артистов исключаются. Сценарий – ахнешь! Подлеев повесится от зависти. А «Оскар» будет валяться у наших ног, – Лютик небрежно взмахнул толстой ножкой, словно подбрасывал золотую статуэтку.
– Я, по-моему, ясно выразился, на литературном языке! – еще пока твердо отрезал я. – Я категорически отказываюсь у тебя сниматься.
– А у кого, если не секрет, категорически не отказываешься? – Лютик прищурил свои маслянистые глазки. Похоже, этот прощелыга был в курсе, что меня вышвырнули из всех студий, как старый инвентарь. Если вообще сам к этому не приложил руку.
Я еще налил себе коньяк и выпил до дна.
– Вот так оно лучше, Ростя, так-то оно лучше. И заметь, ты сейчас не в самом выигрышном положении. И на Олимпе ты успел побывать и свалиться с него. Больно, поди, ударился?
– Скоты вы все! – Я скривился.
– Может быть, – невинно ответил Лютик, тщательно жуя острыми зубками «картофельного поросенка». «Поросенок» то и дело застревал в зубах. – Но мы хотя бы иногда, вот в такие редкие минуты признаем это. Ты же…
– И я скот.
– Вот это лучше. Так оно вернее. Никто, Ростик, поверь старому волку, не виновен в смерти Любаши. И вообще никто не бывает виновен в самоубийстве. Человек сам принимает решение. Сам, понимаешь! Ты себя вспомни… Ты ведь тоже пытался. Разве ты кого-нибудь обвинял?
Я не мог вспомнить. Потому что это не я, а Ростик пытался выброситься из окна. А обвинить он никого не смог. Потому что исчез. Лютик расценил мое молчание как согласие.
