Ночное небо было незнакомым и чуждым – слишком высоким, слишком прозрачным, словно кто-то развёл жемчужно-серую акварель на кровавой подложке. Я сидел почти в этом небе… на каменном прямоугольнике, возвышавшемся над землёй на добрых пятнадцать метров – похоже, дом этажей в пять, не меньше. Тёплая куртка была распахнута настежь; пронизывающий ветер яростно трепал футболку, забирая остатки тепла, но изнутри меня обдавало жаром. Я поднёс ко лбу дрожащую руку, вытер пот и почувствовал, как по венам снова накатывает, нарастая, волна обжигающей радости. Прямо передо мной, метрах в пятистах, на фоне этого странного, распаханного багровыми зарницами неба неторопливо и торжественно оседало, будто стекая внутрь гигантской инфернальной воронки, уродливое, вросшее в землю как гигантский моллюск сооружение. Что это? Гора? Башня?.. Я видел, как сначала каменный монстр вздрогнул, всколыхнулся всей своей мягкой бескостной плотью, будто кто-то кольнул его в сердце смертоносной иглой. Потом замер на бесконечно долгую минуту, будто размышляя, что делать дальше. И, наконец, начал неспешно сжиматься: выложенный белой глазурованной плиткой, видимый даже отсюда второй ярус-этаж принялся сужаться, затягиваясь в середину воронки, за ним последовал третий, отсюда казавшийся багрово-чёрным, затем четвертый… Башня тяжело дышала, как умирающее животное, и оседала. И вот от этого-то самого зрелища – от этого странного неба, этого крушащегося на моих глазах каменного монстра – меня захлёстывала пьянящая, болезненная эйфория.
Переводчик – это бог: ведь он создаёт понимание из непонимания.
«…но если бог – переводчик, что же он переводит?»
Переводчик, как незаметный серый кот, всегда рядом мурлычет вам на ушко и спасает вас от одиночества…
Из допроса инопланетянина:
– Пункт шестой, – нерешительно зачитал комендант. – Образование высшее син… кре… кри… кретическое.
… Хлебовводов ревниво вскинулся:
– Какое? Какое образование?
– Синкретическое, – повторил комендант единым духом.
– Ага, – сказал Хлебовводов и поглядел на Лавра Федотовича.
– Это хорошо, – веско произнес Лавр Федотович. – Мы любим самокритику. Продолжайте докладывать, товарищ Зубо.
– Пункт седьмой. Знание иностранных языков: Все без словаря.
– Чего-чего? – сказал Хлебовводов.
– Все, – повторил комендант. – Без словаря.
– Вот так самокритическое, – сказал Хлебовводов. – Ну ладно, мы это проверим…
…Теперь я знаю язык такой красивый и такой смертельный…
Мой рот истекает кровью, когда я на нём говорю…
Ночное небо было незнакомым и чуждым – слишком высоким, слишком прозрачным, словно кто-то развёл жемчужно-серую акварель на кровавой подложке. Я сидел почти в этом небе… на каменном прямоугольнике, возвышавшемся над землёй на добрых пятнадцать метров – похоже, дом этажей в пять, не меньше. Тёплая куртка была распахнута настежь; пронизывающий ветер яростно трепал футболку, забирая остатки тепла, но изнутри меня обдавало жаром. Я поднёс ко лбу дрожащую руку, вытер пот и почувствовал, как по венам снова накатывает, нарастая, волна обжигающей радости. Прямо передо мной, метрах в пятистах, на фоне этого странного, распаханного багровыми зарницами неба неторопливо и торжественно оседало, будто стекая внутрь гигантской инфернальной воронки, уродливое, вросшее в землю как гигантский моллюск сооружение. Что это? Гора? Башня?.. Я видел, как сначала каменный монстр вздрогнул, всколыхнулся всей своей мягкой бескостной плотью, будто кто-то кольнул его в сердце смертоносной иглой. Потом замер на бесконечно долгую минуту, будто размышляя, что делать дальше. И, наконец, начал неспешно сжиматься: выложенный белой глазурованной плиткой, видимый даже отсюда второй ярус-этаж принялся сужаться, затягиваясь в середину воронки, за ним последовал третий, отсюда казавшийся багрово-чёрным, затем четвертый… Башня тяжело дышала, как умирающее животное, и оседала. И вот от этого-то самого зрелища – от этого странного неба, этого крушащегося на моих глазах каменного монстра – меня захлёстывала пьянящая, болезненная эйфория.
Я встал – джинсы на коленях были разодраны в клочья, где только успел? новые ведь… – и подошёл к краю площадки. Подо мной насколько хватало взгляда, по широкой, метров пятнадцать, дороге медленно текла человеческая река. Так значит, это не дом? Я сижу не на крыше дома? Но что это? Ворота?.. "Баб-илу", "врата божьи" – почему-то всплыло в голове… Вавилон… Что за чушь? Я медленно опустился на колени – движения давались с трудом, будто воздух сгустился до состояния тягучего киселя – вцепился пальцами в зубчатый поребрик и заглянул вниз… В смутном свете тысяч факелов подо мной уходили вниз мощные стены, выложенные глазурованной плиткой цвета персидского сапфира со всполохами роскошных золотых рельефов. Между этими стенами были распахнуты гигантские арочные створы ворот, через которые текла, просачивалась толпа – лица, лица, лица… смеющиеся, жующие, говорящие, оливковоглазые, чуждые, будто сошедшие с полотен Босха, все в инфернальных красноватых бликах от свеженачищенной меди створов. А между высокими крепостными стенами уходила вдаль Дорога Процессий —…чёрт, да откуда я знаю это название?!.. – и этот каменный мешок казался ещё зловещее из-за злобных оскалов львиных морд в ореоле багровых грив, взиравших с небесно-голубой лазури стен.