мой путь одинок.
От века глухи к чужой нужде
те, кто сыт и богат,
но как же нищему не разглядеть,
как голодает брат?
Вот бы сыночка иметь довелось!
Был он черноволос.
Бродим в саду, не боимся росы —
я —
и мой сын.
Ури, мой свет и моя душа!
Имя, как капли ручья.
Черноволосого малыша
Ури — назвала бы я.
Буду молиться, как Хана в Шило,
и, как Рахель, страдать.
Буду его ждать.
Как бы хотелось мне сына иметь!
Был бы кудрявый он, умный малыш.
За руку шел бы тихонько со мной
На сад поглядеть.
Мальчик
Мой.
Звала б его Ури, Ури родной.
Звук этот ясен, и чист, и высок —
Луч золотой,
Мой смуглый сынок,
Ури ты
Мой.
Еще буду роптать, как роптала Рахель, наша мать.
Еще буду молиться, как Хана молилась в Шило.
Еще буду я ждать
Его.
Стучащий в ворота упрямой рукою
давно изнемог.
И капает кровь, и сочится струею
на прочный замок.
Не слышит никто.
Где же сторож блуждает?
Так тихо —
как перед концом.
Я знаю:
спасенье мое опоздает,
и замертво я упаду на крыльцо.
Осенним вечером на Родине, в палатке,
в которой пол — земля, и дыры есть в стене,
и где в углу белеет детская кроватка
и дали дальние — в окне...
Тяжелый труд, надежды, исступленье —
я ваша. Как опять вас обрести?..
...Вот дети подошли, застыли в изумленье:
зачем же тетя так грустит?..
Письма брошены, и перепутан
их порядок. Как много их!
Я простерта над ними, как будто
та гадалка веков седых.
Только я, как она, назавтра
не пойду судьбу вопрошать,
потому что Бог отказался,
отказался мне помогать,
хоть и знает он сердце это,
ту печаль, что оно хранит.
Буду письма читать до рассвета,
пока буквы не стерлись на них.
Земля молчит — и будто саван грудь окутал,
и будто сердце мне пронзил молчанья меч.
Но я покуда здесь и жду еще покуда,
и кровь стихов моих не прекращает течь.
Раз смерть молчит — умолкнем мы в ее объятьях,
настанет день — и путь прервется у черты,
но до чего же голос жизни нам приятен,
как звуки эха его ясны и чисты!
Могильным холодом в лицо молчанье дышит,
и ухмыляется чудовище в ночи.
Но я покуда здесь, покуда здесь, ты слышишь?
Срази меня словами! Только не молчи!
Я запомню навек:
как испуганный конь,
колотится сердце в груди.
Будто в лунную ночь, всюду бледный огонь
и призрачный свет — впереди.
И внезапно почувствую вспышку в крови,
будто послан мне знак от огня.
Он напиться дает — и сгореть от любви,
окружает и душит меня.
О, как же недолго со мною он пробыл —
тот луч, что скользнул сквозь стекло.
Уже не мечтаю отныне я, чтобы
здесь стало свежо и светло.
О солнце! О солнце! Блестящей оравой
твои рассыпались лучи.
Сверкали в росе и плясали на травах,
горели в заката печи.
Я знала, что дни опустеют без света.
В тоске подойду я к окну.
Как к памяти солнца, я к форточке этой
без всякой надежды прильну.
Назови моим именем дочь —
руку дай,
постарайся помочь.
Так печален в вечность уход!
И когда она подрастет,
то мою сиротливую песнь,
мой вечерний, грустный мотив —
в золотую звонкую весть,
в голос утра она превратит.
Нить порвалась — вплети ее им,
дочерям и внучкам твоим!
Тебе я, как прежде,
тебе — навека —
чужая, своя,
далека и близка.
Ты — рана на сердце, и невмоготу
краснеть и бледнеть, и взлетать в высоту.
Так вслушайся в глас, леденящий сердца!
К тебе, о тебе, от тебя — до конца...
Ты так, как и встарь, до конца – предо мной:
далекий и близкий, чужой и родной.
Ты — рана на сердце, и кровь, как в огне,
алеет, сверкает, поет в вышине.
Послушай, как голос кричит в никуда:
тебе, для тебя, о тебе — навсегда...
Открылась дверь и закрылась дверь.
Мираж сияет вдали,
и манит колодец.
Но, верь иль не верь,
им жажды не утолить.
Тюрьма — моя келья, и книга — нема,
и ширится ужас во мне.
И пусть я грешила — но я же сама
наказана Богом вдвойне!
