Матушка, само собой, попыталась привести и еще один веский довод. Сводился он к тому, что хоть о призвании судит Мичи довольно верно, и собственная неприхотливость его давно уже ей известна, и отчасти даже вполне похвальна, мнение его о делах житейских переменится неизбежно, стоит только вкусить ему того самого, о чем всякий юноша только и думает - да и сам он, Мичи, вот совсем уж скоро и книжки свои забросит, и по ночам станет грезить не о заморских странах уже, да старинных обыкновениях, а о соседской девчонке, с пухлыми ее губками. Возразить Мичи не находился: слишком уж много ходило об этом деле меж мальчишками разговоров, чтобы сказал он - обойдусь, мол - даже и не попробовав. Матушка же высказывалась довольно определенно: стоит этого самого только разок отведать, так всенепременно перевернутся и сами его понятия, и суждения, и на все уже будет смотреть он совсем иначе. Перемена эта и настораживала его, и влекла какой-то необъяснимой мощью - что нисколько не умаляло решимости все же податься в книжники. Отчего эти вещи казались матушке несовместными, исключающими одна другую, ему было тоже пока еще невдомек. Понял он из своеобразных ее напутствий то лишь только, что любой девице непременно захочется и сластей заморских, и безделушек редкостных, и нарядов - по последнему слову чтобы, и в красивой кататься лодочке, да и уж миловаться не в охапке сухой соломы, а на шелке и кружевах. И чем хорошее собой избранница, тем же больше ему хлопот с подарками, да и всякими развлеченьями; а когда без гроша в кармане, так ни одна и дурнушка, мол, в твою сторону не посмотрит. Хотел уже было спросить, обязательно ли так вот именно быть всему, и какая тому причина - как тут же матушка и сама, опасаясь будто, что совсем уже напустила страху, принялась объяснять, что неволе-то в этих делах не место, и что как по сердцу какая ему придется - сам же только и думать будет, чем бы милой своей угодить, да и как порадовать ненаглядную; а поскольку всему приятному да красивому обыкновенно цена немалая, то и забота всякому юноше есть одна - где бы это монеткой ему разжиться. Такой поворот беседы несколько смягчил первоначальные его опасения, хотя до конца и не прояснил, отчего это взрослая жизнь так устроена. Матушка же одно и твердила - вот чуток подрасти еще, самому все понятно станет. Исполнения первой меры оставалось ждать еще очень долго; оставшиеся три - целых три! - года представлялись Мичи едва не вечностью. К тому же иного дела, в котором он мог найти себя с той же определенностью, что и в книжном, Мичи не представлял; Библиотека служила ему ровно тем, чем был и матушке крохотный ее зеленеющий островок: всей жизнью и целым миром. Так, с оговорками и обещанием непременно дождаться возраста первой зрелости, прежде чем отправляться марать себе руку гильдейским ви, Мичи заручился все же матушкиным благословением; времени среди книжников проводил он теперь все больше, так что вскоре и дома почти перестал показываться.
Серебряной монеты, что полагалась Мичи, как подмастерью, от книжной гильдии, вполне хватило бы на нехитрые его нужды: чернила, свечи, стопку простой бумаги - и, конечно же, лати и оммы вдоволь. Влекло же его иное: хотелось ему непременно себя ощутить самадо, распробовать, примерить на себя эту жизнь, какую ведут не простые книжники, частным своим интересом занятые, а такие, как Онди - хранители Библиотеки, настоящие, посвященные, по обету. Истинному самадо жалованья положено не было. Взамен предоставлялась ему возможность жить в одной из укромных келий, что расположены наверху, под самым почти что куполом. Здесь же, в трапезной, столовались; пользовались и знаменитой купальней Библиотеки, а все необходимое для себя получали через запрос к настоятелю, которого сами среди себя же и выбирали жребием каждый год - от чего жили то греясь у свечки, да на пустой похлебке, а то в тепле и довольстве всяческом. То и другое принимали без возражений, полагая житейские эти мелочи не стоящим внимания делом; трудились не для себя - для вечности, сохраняя вверенные попечению их познания, явленную в мире мудрость и красоту умножая изготовлением списков с достойных книг, чтобы и грядущие поколения могли приобщиться к драгоценнейшему наследию.
Некоторая часть келий, однако же, пустовала почти всегда. Даже на памяти Онди ни разу не было случая, чтобы все они - полная мера - разом бы оказались заняты. Уклад жизни, принятый у хранителей, повторял в точности старый монастырский порядок - тех еще времен, когда вера была делом не личного усмотрения, но пронизывала всю жизнь человека: и частную, и общественную. Былой строгости теперь уже не придерживались, так что выйти из под обета всякому дозволялось без затруднений; избравший себе, однако, пусть и на время, путь истинного самадо - служителя столь нуждавшейся в заботливом попечении книжной мудрости - обязывался тем самым, прежде всего, поставить эту общую их заботу превыше собственной.
