"Мои дорогие! Я предвижу всю глубину вашего горя, когда вы узнаете о моей судьбе. Для вас тяжело будет и то, что ваш сын сделался убийцей. Но я приношу свою жизнь, чтобы улучшить, насколько это в моих силах, положение отчизны. Знайте, что и мне самому в моем акте, кроме вашего горя, страшно тяжел факт, что я становлюсь убийцей. И если я не погибну от брошенной мною же бомбы, то в тюрьме мне будут рисоваться ваши опечаленные лица и растерзанный труп моей жертвы. Но иначе нельзя. Если бы не эти два обстоятельства, то уверяю вас, трудно было бы найти человека счастливее меня.
Невыразимое спокойствие, полная вера в себя и надежда на успех, если не воспрепятствуют посторонние причины, наполняют меня. На казнь я пойду с ясным лицом, с улыбкой на устах. Спасибо вам за вашу любовь, за ваши заботы, за самую жизнь, которую я приношу трудящейся России, как дар моей любви к правде и справедливости".
Роль Азефа и в этом покушении была странной и трудно объяснимой. Это Азеф составил план нападения на Дубасова, это он в день покушения в самой Москве отдал последние распоряжения на месте - трем метальщикам (Борис и Владимир Вноровские, Шиллеров) и одному химику. В момент самого покушения - между 12 и 1 часом - Азеф находился неподалеку от того места, где покушение должно было состояться и которое им было намечено (на углу Чернышевского переулка и Тверской) он сидел в кофейной Филиппова на Тверской, где и слышал взрыв снаряда, после чего выехал из Москвы прямо в Гельсингфорс. Он сделал всё, что было в его силах, чтобы адмирал Дубасов был убит, а если этого не случилось, то лишь в результате совершенной случайности. Почему он выдал дело Дурново и принял все меры к убийству Дубасова? Душа такого провокатора, как Азеф, осталась темной и до настоящего времени...
Когда вместе с Абрамом мы приехали в Женеву и встретились там с Михаилом Рафаиловичем, он, целуя меня, задал мне вопрос, который меня поразил:
- Володя, почему вы ушли из партии?
Один из руководителей партии социалистов-революционеров, создатель вместе с Григорием Гершуни, ближайшим другом которого он всю жизнь был Боевой Организации, ближайший сподвижник по Боевой Организации Азефа, вдруг задает мне такой вопрос! Но я понял и его вопрос и скрытый в нем упрек: наряду с боевой террористической работой партия не должна забывать свои общеполитические задачи - кроме Боевой Организации есть и широкая работа среди рабочих и крестьянских масс и она важнее террора. Я был занят ею раньше и должен к ней вернуться!
Это я и сделал.
10. НА УКРАИНЕ
Я всегда считал - считаю и сейчас - работу среди крестьянства самой интересной и увлекательной сферой деятельности революционера. Работа эта сводится к пропаганде и организации больших крестьянских масс. Это - как бы прямая противоположность заговорщицкой подпольной работе террориста. Террорист прячется ото всех, живет в строгом одиночестве - он окружен врагами. Крестьянский пропагандист и организатор - всегда на людях, он встречается с десятками, сотнями людей в день, по большей части окружен сочувствующей ему, дружеской атмосферой; его работа протекает под открытым небом, на вольном воздухе, под солнцем...
В Женеве у постели больного Михаила Рафаиловича мы с Абрамом пробыли недолго - и почти одновременно вернулись в Россию, в Петербург. Абрам - на свою прежнюю работу террориста, я - на новую для меня работу, среди крестьянства. Центральный Комитет командировал меня в качестве своего представителя для наблюдения и руководства крестьянской работой на Украине. Два месяца, проведенные мною здесь, одно из лучших моих воспоминаний революционной работы. Это было как бы лирическим интермеццо или революционной идиллией после предшествовавших и перед последовавшими затем тягостными, полными драматизма и даже трагизма, переживаниями.
Был еще май. Помню, когда уезжал из Петербурга, там была еще "белая ночь" - в эти белые ночи в Петербурге так светло, что можно читать, не зажигая света. Но без "теней" не обходятся и белые ночи... Люди, долго находившиеся под тайным наблюдением, знают это особое ощущение - вы не можете указать ни на одного преследующего вас шпиона, вы никого не замечаете, но постепенно вами овладевает какое-то беспокойство, неуверенность. Мало-помалу каким-то "шестым" чувством вы убеждаетесь, что за вами следят, что вы находитесь под чьим-то прицелом - вас вот-вот схватят... Многие из товарищей мне передавали о таком же ощущении. Именно это я теперь испытывал в Петербурге.
В этом ничего удивительного не было. 27 апреля открылась в Петербурге Государственная Дума. Хотя революционные партии ее и бойкотировали и не приняли участия в выборах, тем не менее в своем огромном большинстве в Государственную Думу прошли в качестве депутатов враждебно настроенные по отношению к правительству лица, немало среди них оказалось и таких, которые были близки к нашей партии ("трудовики").
