Оценив положение дел во втором эшелоне нашего футбола («Чиройлиерец» много лет выступал в первой лиге, и ни футбольное счастье, ни временные неудачи не уводили команду за ее рамки), которое во всем повторяло положение в высшей лиге, Иван Харламович неожиданно переключился на достоинства новой серии керамзитобетонных домов с квартирами в двух уровнях, к выпуску которых приступал комбинат. Квартиры были добротные, на большие семьи, но стоили дорого, до двадцати тысяч рублей. Вертя в руках деревянный макет, директор приговаривал:
— Керамзит — это прохлада летом и тепло зимой, это то, за что переселенец скажет нам «спасибо». Обратите внимание, как просторна гостиная…
И вдруг сам удивился неожиданной перемене тона и замолчал. А секретарь парткома, уловив заинтересованность шефа, первую за день, проглядел его осторожный шажок назад и тоже похвалил дома из керамзита, ведь на их возведение уходило всего две недели.
— Вы знаете свое дело, — сказал Николай Петрович директору. — Но давайте посмотрим, знает ли свое секретарь.
Вернулись в административный корпус, и директор жестом радушного хозяина пригласил в свой кабинет. Ракитин оглядел стены, отделанные ореховым шпоном, отлично сработанный заседательский стол, кондиционеры. Спросил себя, не пересечена ли грань, отделяющая комфорт от излишеств. Если она и была пересечена, то умело.
— Тонкий вкус у вас, Иван Харламович, отменный вкус! — сказал он, не пряча иронии. — Тут не простой орех, тут и каповые новообразования! Не иначе у вас добрые друзья в реликтовых Арсланбобских рощах. Но я не имею права далее злоупотреблять вашим временем. Мы пройдем к секретарю.
Иван Харламович, повинуясь желанию гостя, тоже захотел пройти к секретарю, скромному инженеру по технике безопасности. Партком занимал небольшую, бедно обставленную комнату.
— Скромненько! — сказал Ракитин. — Сверхскромненько. Как же так, уважаемый Иван Харламович? Невнимание? Забывчивость?
— Поправим! — пообещал директор, и голос его обрел интонации подчиненного, правильно реагирующего на замечания сверху. — Спасибо, что указали, свежий глаз остр. Мы тут пообвыклись-пообтерлись…
Секретарь согласно кивал и поочередно останавливал взгляд на Тене и Ракитине. На директора он взирал преданными глазами и жаждал прочесть в ответном взгляде одобрение. На Николая Петровича смотрел настороженно, боясь неожиданного и дерзкого подвоха.
— Обратите внимание, — продолжал Ракитин. — Здесь не просто неуютно. Членам парткома негде повернуться!
— Заседания парткома проводятся у директора! — доложил секретарь.
Иван Харламович чуть-чуть смежил веки, глазные прорези почти закрылись, и секретарь побледнел от столь явно выраженного неодобрения и потерянно произнес:
— Извините, пожалуйста!
— Чего там! — процедил Тен, откидываясь на спинку шаткого стула и увеличивая свободное пространство между собой и секретарем. — На неделе мы закроем этот вопрос. Разве это вопрос, если для решения его ничего не нужно, кроме нашей доброй воли? Это маковое зернышко.
Ракитин углубился в документы. Контраст с парторганизацией треста «Чиройлиерстрой» был разительный. На обсуждение собраний выносились только хозяйственные вопросы. В протоколах отсутствовали то доклад, то постановление. Здесь секретарь не был освобожденным работником. Но та работа, за которую он получал зарплату, не отнимала много времени. Не горел он и в своем секретарском кресле. Секретарь с превеликим удовольствием плыл по течению, ему была предоставлена такая возможность. Наверное, Ивану Харламовичу с ним было удобно.
«Так-так-так! — пропел Ракитин. — Товарищ Отчимов, где же ваша хваленая зоркость? Здесь создали видимость того, что партийная работа ведется на уровне, и вас, человека многоопытного, это устроило. Почему, позвольте полюбопытствовать? Не потому ли, что вам по душе показуха?»
Да, на этом отлично отлаженном производстве в партийной работе торжествовал самотек. На девяти собраниях из двенадцати с докладом выступил директор. Он анализировал, давал указания, рисовал перспективу. Но делал это так, словно вел производственное совещание. А выступления коммунистов были безлики. Николай Петрович не нашел ни одного критического замечания. Конечно, они были, но не фиксировались и не исполнялись. В постановлениях были одни декларативные призывы. Улучшить! Усилить! Повысить! Но никто еще не изобрел весов, которые бы измерили влияние громких слов на конечный результат.
Тяжелая картина бездеятельности открылась Ракитину. Только на бумаге существовала комиссия по контролю деятельности администрации. Посты народного контроля за год зафиксировали три пустяковых нарушения — по одному на двадцать контролеров! Николай Петрович раз отчитал секретаря за беспомощность, второй, третий. Все то, о чем он спрашивал и что должно было учитываться и делаться, не учитывалось и не делалось.
— Мы это поправим! — внушал ему Тен. Кивки его головы были похожи на поклоны невидимому божку. — Мы это непременно поправим, а вам огромное спасибо за ценные советы.
