— Плохих не держим. Хирургия — это, знаете, послеоперационный уход. Недогляд сестры похуже дурного ножа.
— Торговля? Общественный транспорт?
— Торговля засорена жульем. Толкают, толкают на переплаты. И быт засорен. Постричься у нашей примы-парикмахерши Муккарам — пять рублей. Еще и в очереди насидишься. В автосервисе деляг навалом. К судейским лицам тоже настороженно отношусь. Клиенты говорят: берут. Пониженная требовательность и чрезмерное доверие всем этим человечикам на руку. Зарплата у них давно ширма. Смотрите. Все это не на самой поверхности, но, заверяю вас, не так уж и глубоко. Безнаказанность все-таки быстро притупляет чувство опасности.
— Андрей Климентьевич! У вас не только твердая рука, но и зоркий глаз.
Дрынченко просиял от этих слов, но тотчас подумал, что расслабляться рано.
— Я пришел к вам за конкретными фактами. Кому из работников прилавка вы переплатили и за что?
— Уважаемый Николай Петрович! Мы, так сказать, конфиденциально…
— Успокойтесь, ссылок на вас не будет.
— Вот за это спасибо. — И гинеколог, живописуя, привел несколько фактов и назвал адреса.
Андрей Климентьевич определенно не жаловал людей, не чистых на руку. Мутная вода его не влекла. Соскучился по порядку? Это было интересно. Николай Петрович почувствовал, что вплотную приблизился к истокам раздвоенности этого человека. Одна система координат для себя, другая — для всех прочих?
— Нескромный вопрос! — предупредил Ракитин. — Вы должны понять обоснованность такого рода любопытства. Во сколько вы оцениваете этот дом, ваше движимое и недвижимое?
Дрынченко смутился, наклонил голову. Потер ладонью изрядную лысину (прима-парикмахерша Чиройлиера почему-то не делала на нее скидку). Затем посмотрел на Николая Петровича с очевидным сознанием своей вины. Спросил:
— Простите, а вам это для чего?
— Для вашего душевного спокойствия.
— Я спокоен.
— Я имею в виду завтрашний день. Когда ваш главврач сидеть будет.
— Вот, значит, как…
— Я здесь только ради вас, Андрей Климентьевич. Я здесь для того, чтобы к вашим высокоумелым рукам не липло больше ничего лишнего.
— Раз так… Слушайте же! Дом куплен за шесть тысяч. Еще пять ушло на то, чтобы привести жилище в его нынешнее состояние. Обстановка, книги, машина. Тысяч сорок все это стоит.
— Сбережения не забудьте.
— Ну, это мелочь. На одну поездку к морю, почти ничего.
— Сорок тысяч затрат за десять лет! Заработала ваша семья за это время, если не ошибаюсь, столько же. Помогите свести концы с концами, у меня что-то не получается. Вам надо было не есть, не пить, не одеваться, только тогда расходы будут соизмеримы с зарплатой. Сложно ли сделать вывод о дополнительных поступлениях? О том, что они ничего общего с зарплатой не имеют? Уж не родители субсидировали вас так щедро?
— Родители тут ни при чем, — сказал как отбрил Андрей Климентьевич.
— Вот мы и подошли с вами к главному. К источнику доходов, скрытому пока от глаз общественности. Вы указали на приму-парикмахершу, на ее чаевые. А люди указали на вас. Берет, утверждают они, Андрей Климентьевич. Бесплатное наше медицинское обслуживание превратил в платное. Рука, мол, у него надежная, а такса тяжелая.
Теперь Дрынченко смотрел гостю прямо в глаза. Вспыхнула злоба. Но хватило ее только на то, чтобы стиснуть кулаки. Затем она погасла, залитая стыдом. Полные щеки стали пунцоветь, красная волна окатила и лоб, и подбородок, и шею. Побагровел ликом Андрей Климентьевич. Вдруг беспомощно развел руками и сказал:
— Я, знаете, готовил себя к этому объяснению. Ночами приливало: ну, когда же? И все равно перед вами, перед вашим справедливым осуждением вынужден предстать как ничтожество, как крохобор последний. Но вы одно поимейте в виду. В женской консультации и родильном отделении я ничего не насадил своего. Все уже было отлажено. Умаров и его землячки постарались. Я только занял свое место у действующего конвейера. Конвейер не знал сбоев. Аборт обыкновенный — четвертак. Десятка шла наверх, десятка — мне, пятерку делили ассистирующие сестры. Что-нибудь более сложное — киста, внематочная беременность, онкологические случаи шли по индивидуальной таксе. Статистика у нас не хуже, чем в специализированных клиниках. Вытащить с того света чего-нибудь да стоит, правда?
— И как вам объяснили это? Ведь вы пришли на готовое.
— Мне сказали: «Чего краснеешь? Ты берешь только то, что тебе недоплачивает государство».
— Вначале все же было какое-то несогласие?
— Было.
— И чем же лично для вас оборачивалась щедрость пациентов? Молчите? Стесняетесь? Я вам помогу. С вычетом того, что вы отдавали за медикаменты и новейшую аппаратуру, у вас оставалось пятьсот в месяц.
— Меньше!
— Это не столь существенно. Все ли хирургические вмешательства фиксируются?
— Ну, зачем же? К примеру, директор привезет секретаршу или женщина придет, у которой муж за рубежом. А запись — это шаг к огласке. Есть случаи, когда гуманно не оставлять следов. Скомпрометировать ближнего, знаете, кое-кому всегда приятно.
— Может быть, не оставлять следов и гуманно, но брать за это тугие конверты… Вы крадете. Почему?
