«Почему он не гонит меня? — подумал Николай Петрович. — Я назадавал ему диких вопросов. Он отреагировал более чем спокойно. А ведь он человек с чувствительнейшим «я», он с трудом вписывается в наш хозяйственный механизм. Ботинки ему жмут, штанишки коротки, пиджак тесен. Как ему претит дилетантская необязательность должностных лиц!»
— Мне говорили, что аренда одного гектара стоит тысячу рублей.
— У вас почти вчерашние сведения. Мы ускорим строительство поселков и срубим сук, который облюбовали гектарщики.
— Почему вы, зная так много, молчите?
— Откуда вы взяли, что молчу? Что вообще вам об этом известно? Не вас я обязан информировать. Кому положено, те о моем мнении осведомлены, — сказал Тен жестко. — Какое вам дело до моего белья? Ходите а ходите вокруг. Тоже мне кот ученый. То песнь заводит, то сказку говорит. Подозрительность, становясь чертой характера, никого до добра не доводила. Опровергайте, если я не прав!
«Он и теперь не ожесточился! — увидел Николай Петрович. — Он как бы играет. Кошка и котенок. Я в восторге, Иван Харламович!»
— Извините, пожалуйста. Вы сами сказали, что приглашали сюда сезонников. Помнят об этом и другие. Но из их интерпретаций ваших взаимоотношений с этими гражданами, которые обожают длинный рубль, исчезает слово «бескорыстие». Вы меня поняли?
— Хорошо ли бездумно повторять за другими? — усмехнулся он. — Хотя… смотрите, спрашивайте, убеждайтесь. Не неволю. Молва хитра. Кое-кому понадобилось, чтобы она была. И она не замедлила явиться. Оббежала меня, обмусолила, обгавкала, и понес ветер!
— Я оторвал вас от досуга, — сказал Николай Петрович.
— Этого можно было не делать, тут вы абсолютно правы. Не смею вас задерживать, — сказал Тен и прикрыл узкие щелки глаз.
Из него вышел бы стойкий боксер. Провожать Ракитина он не стал. Его двор не охраняла злая собака.
«Я взял и выложил перед ним все! — думал Ракитин. — Глупо? Обдуманным поступком это не назовешь. Теперь он зароется, уйдет под землю. А если прав не я? Если прав он? Конечно, свою дорогу он прокладывает сам. Но праведная ли она?»
Ухватиться было не за что, но сомнения остались. Так было уже много раз. Потом это проходило, и наступала ясность. Обвинение или подтверждалось, или перечеркивалось напрочь.
Эрнест Сергеевич приоткрыл дверь. Он был благодушен, словно выиграл в лотерее.
— Не утомился? — спросил он. — Рабочий день по трудовому законодательству кончился час назад. Как председатель профсоюзной группы аппарата прошу не нарушать. Могу привести другую формулировку: кто не укладывается в урочное время, не отвечает должности. Шахматы расставлены, приглашаю.
Николай Петрович впихнул бумаги в сейф. Они прошли в кабинет Хмарина, и Эрнест Сергеевич пустил часы. Фигуры ожили, защелкал переключатель. Эрнест Сергеевич был игрок остро атакующего стиля. Потери не смущали его, он настойчиво шел вперед, обретая на этом пути победу или полностью теряя армию. Ракитин вынужден был обороняться. Неуемному азарту Эрнеста Сергеевича он противопоставил стойкость и изощренность в обороне и многочисленные мелкие тактические приемы, имеющие целью смутить и поколебать соперника. В своем институте Ракитин поднаторел на блицах. Перенял тактику заядлых спорщиков, которые в конце партии, когда все решала секунда и флажок висел на грани падения, роняли фигуры, нажимая при этом на часы противника, или делали неправильные ходы, или ходили королем два раза подряд, чтобы догнать неудержимую пешку. Начинался базар, стрелка падала, спорщик объявлял себя победителем. Тактика эта оживляла их матчи и нравилась Эрнесту Сергеевичу, хотя и вела к его поражению. Иногда Николай Петрович просто задерживал палец на своей кнопке, мешая Хмарину нажимать и подготавливая падение его флажка. Выиграв, Ракитин объявил:
— Я сегодня непобедим! Сегодня ты — мальчик для битья. Подставляй-ка уши!
Время остановилось, ситуация менялась с неуловимой быстротой. В пятиминутной партии мало что значили потеря пешки, фигуры. Подставка, вилка или связка изменяли ход партии, а флажок мог упасть перед самым объявлением мата. Ракитин и Хмарин, наверное, играли в силу первого разряда, и тактические приемы, выработанные много лет назад, позволяли Николаю Петровичу брать верх в равных окончаниях. Эрнеста Сергеевича и сердило, и забавляло откровенно неспортивное поведение Ракитина. На иной почве, возможно, они бы и не сблизились.
— Ну, как, созрел? — спросил Хмарин после первых партий, окончившихся не в его пользу.
— Мы оба созрели, — сказал Ракитин. — Я созрел для ярких побед. А ты созрел для битья.
— Нет, ты еще не созрел для моего сообщения. Как Сидор свет Отчимов?
— Третью неделю в Марьиной роще. Березы, грибочки. Я тоже отдыхаю душой. Никто лучше Дяди не создает напряжение на ровном месте.
— Зато он работник, как ты его величаешь. Эх, ты! Прохиндея за работника принял. Вспомни, как он тебя встретил.
