— Если бы ты поплыл за мной… Я бы не позволила утонуть ни тебе, ни себе. Хочешь, попробуем?
Я думала, что он смутится, но не тут-то было. Он просто присоединился к играющим в мяч. Его самолюбие нисколечко не было задето. Прикусив губу, я последовала его примеру. Начни я дуться, и эти приятные, воспитанные и любезные мальчики и девочки перестанут меня замечать. Мы гоняли мяч до звона в ушах, а потом уставшие сели на травку под раскидистой ивой. Мигом расстелили скатерть-самобранку. Мальчики запаслись вином. На вино Герман не дал денег, но налитого ему стакана не отверг. Я не пила принципиально, я уже тогда ненавидела спиртное, и ненавидела из-за того, что наше алкогольное изобилие больно ударило по моим родителям. Шумно было под ивой, крикливо. Яснее обозначились симпатии, мальчики стали давать волю рукам. Один из парней вдруг упал навзничь и заснул. Здоровяк Герман налег на еду.
— Ну, что за слабаки пошли! — разглагольствовал он, орудуя ложкой. — Теперь, пожалуй, и я переплыву эту речку, — неожиданно воскликнул он. — Рано ты меня записала в категорию трусов. Пошли?
Я различила новые интонации, но вызов приняла. Откажись я, и он пригласит кого-нибудь из этих совсем тепленьких девочек, которые давно строят ему глазки. Вода приняла нас без всплеска. Я держалась позади, подстраховывая. Впрочем, он ни разу не оглянулся. Сила компенсировала ему неумение держаться на воде, и мы благополучно выкарабкались на левый берег.
— В груди жжет, — сказал он, подражая кому-то из взрослых. — Страшно, а? Машешь и машешь руками, а все ни с места.
Он плюхнулся на горячий песок, радуясь тому, что река не сыграла с ним злой шутки. Кустарник скрыл нас от остальных. «Будут зубоскалить», — подумала я. Несколько минут мы молча впитывали в себя тепло. Наконец Герман поднял на меня глаза, в которых я прочитала желание. Ни для него, ни для меня это давно не было запретной темой. Да, он обнимал и целовал меня, но большего, как мне казалось, он себе не позволит. Он положил мне на плечо ладонь, плотную, шершавую от налипшего на нее песка, и стал привлекать к себе. Я раздвоилась, я не знала, что делать. Страх и любопытство спорили, кто из них сильнее. Я как бы наблюдала за собой со стороны. Все кончилось очень быстро.
— Зачем ты так? — вдруг сказала я. — Тебе будет стыдно!
Слова не защитили. И руки, которыми я прикрыла грудь, не защитили…
— Не сердись! — прошептал он.
— Негодяй! — сказала я. — Ты что, готов взять меня в жены? Готов стать мужем, отцом?
— Нет, — пролепетал он, заслоняясь от меня рукой. — Я… я… не подумавши!
— Рожу и приду к тебе, — пообещала я, отдаляя его от себя негодующим взглядом.
— Зачем тебе это… в самом деле? Ты учиться пойдешь — и иди! Чего тебе надо?
— Шоколада! — Больше всего на свете мне хотелось разреветься. Но я не должна была показать ему, что слаба, беззащитна. Слаба, но не слабее его!
— Я не виноват! Ты завлекла меня на этот берег, ты…
— Прекрати! Иди, ты свободен.
— Я женюсь на тебе через два года.
— И правильно сделаешь! Расписку дашь, или поверить на слово?
Боже мой, стыдно-то как! Совестно-то! Где радость, где свет, где всепожирающий огонь необычного? Боль, содрогание и что-то чужое, не мое, не нужное… И это называют любовью, лелеют и воспевают! Об этом мечтают!
— Надо возвращаться, — сказал он и встал.
Мне руки не протянул, он никогда еще ни о ком не заботился. Во мне копилось, закипая, отвращение. Я ступила в быструю воду и поплыла, не оглядываясь. Пусть волна захлестнет его! Я оглянулась: ничего с ним не приключалось, он усердно делал взмах за взмахом. Теплой компании наше отсутствие не показалось долгим. По мне скользнули безразличные глаза. Кто-то предложил выпить, но я оделась и ушла.
Потом Герман приходил ко мне не раз — со словами показного раскаяния. Его улыбка казалась мне издевательской. Я запретила ему приходить ко мне. Представляю теперь (тогда во мне не было ничего, кроме праведного негодования!) — какое это принесло ему облегчение. Как он вздохнул раскрепощенно, как обрадовался!
На выпускном вечере я танцевала только с подругами — и рано ушла домой. Мне очень хотелось, чтобы школа и все, что связано с ней, как можно, быстрее осталось позади. И вот все давно позади, и не Германа я теперь виню в случившемся, а себя. Почему бездействовала, словно загипнотизированная? Может быть, и не так следовало воспринять это естественное событие, ведь не трагедия это, не конец света. Но зрелое размышление всегда приводило меня к одному и тому же выводу: не было у нас общего будущего, счастье нам не светило. Рядом с ним мне все время приходилось бы обманывать себя, подлаживаться под него, сглаживать противоречия… Так я обрекла себя на одиночество. Думала ли я тогда, что оно будет длиться десятилетие — и сколько еще?
Басов, Борис Борисович. Синие выпуклые глаза, ровное, товарищеское отношение к людям, неброское, отточенное временем умение отстаивать то, что ему дорого. Я — вся внимание.